Страница 38 из 63
Глава 32
Марина
Весь день я прожила в странном раздвоении. Снаружи — обычная жизнь: Тимур окончательно пришёл в себя, строил трассы, ел за двоих, спорил с Артёмом о том, можно ли динозавра официально считать охранником дома. Я отвечала на рабочие письма, разобрала оставшиеся вещи, созвонилась с Лидой, даже провела короткую онлайн-встречу по съёмке на следующую неделю. Всё выглядело функционально, нормально, почти мирно. А внутри у меня с самого утра сидел один-единственный вечерний разговор, который ещё не состоялся, но уже менял температуру всего дня.
После поцелуя я действительно не жалела. В этом и была проблема. Если бы жалела — было бы проще. Можно было бы прикрыться ошибкой, усталостью, стрессом, страхом, списать всё на опасную смесь обстоятельств и отступить. Но сожаления не было ни капли. Было только очень взрослое понимание цены. Я поцеловала мужчину, от которого однажды уже ушла, потому что любить его оказалось слишком больно и слишком тесно. Поцеловала снова, живя с ним под одной крышей и имея ребёнка, который уже начал строить из нас что-то похожее на мир. Если это не катастрофически неосторожно, то я не знаю, что вообще считать риском.
Ближе к обеду позвонила Лида. Я вышла с телефоном в сад, потому что не хотела, чтобы Тимур слышал взрослые интонации даже фоном.
— Ну? — спросила она без приветствия.
— Что “ну”?
— Не строй из себя дурочку. У тебя голос как у женщины, которая либо плакала, либо целовалась.
Я невольно прикрыла глаза.
— Ненавижу тебя.
— Значит, второе.
Иногда лучшие подруги даны нам не для утешения, а для короткого добивания контрольным выстрелом.
— Да, — сказала я.
— И?
— И это было… плохо для нервной системы.
Лида хмыкнула.
— Для какой именно? Твоей, его или общей?
— Для всех.
— А если честно?
Я посмотрела на тёмную зелень сада, на дорожку, по которой утром Тимур гонял самокат, и ответила то, что не решилась бы сказать почти никому:
— Если честно, я вспомнила себя. Не ту, которая выживала. Ту, которая жила.
На линии повисла пауза. Потом Лида произнесла уже без шутки:
— Вот это и опасно, Марин. Не поцелуй. А то, что рядом с ним ты можешь захотеть обратно не мужчину, а себя прежнюю.
Я сжала телефон сильнее. Потому что она опять попала точно. Да, именно это было одним из моих самых глубоких страхов. Не только Артём как человек, страсть или сложное прошлое. А я сама рядом с ним — ярче, мягче, живее, женственнее, чем успела привыкнуть за годы одиночной войны. Очень трудно отказаться от того, рядом с кем ты снова становишься собой в полном объёме.
— И что мне делать? — спросила я.
— Не врать, — ответила Лида. — Ни ему, ни себе. И отдельно смотреть не только на то, как тебя к нему тянет, но и на то, как он ведёт себя после. После поцелуя, после напряжения, после твоего “нет”. Вот там и видно, вырос ли мужчина.
После. Да. Именно в этом и был главный тест. Не в том, как он целует. Артём и раньше умел это так, что разум переставал быть полноценным органом. Важно было другое: что он сделает с близостью утром, днём, в быту, под давлением ребёнка, угрозы, усталости. Пока он делал всё правильно. И именно это начинало пугать меня сильнее, чем если бы он сорвался.
Когда я вернулась в дом, увидела их в гостиной. Тимур сидел на полу среди деталей конструктора и что-то бурно объяснял, размахивая отверткой из детского набора. Артём слушал его с той полной серьёзностью, на которую способны либо очень хорошие отцы, либо мужчины, которые уже всем сердцем в это провалились. А может, и то и другое сразу. На секунду Артём поднял голову, заметил меня в дверях, и наши взгляды встретились. Ничего особенного в этом не было. Никакого тайного сигнала, никакой откровенной памяти о вчерашнем. Просто очень тихое, почти взрослое узнавание: мы оба помним.
К вечеру добавилось ещё одно осложнение. Мне написал Илья — фотограф, с которым я периодически работала последние два года. Ничего личного, только проект и просьба созвониться по новой съёмке. Обычная история. Я ответила, что смогу через полчаса, и не придала этому значения ровно до той секунды, пока не услышала из кухни голос Артёма:
— Кто такой Илья?
Я обернулась. Он стоял у стойки с телефоном в руке. Не рылся. Просто экран лежал рядом, сообщение всплыло, а имя оказалось на виду. Казалось бы, ничего страшного. Но тон у него уже был не нейтральный. Тихий. Слишком тихий.
— Коллега, — ответила я. — Фотограф.
— Который пишет тебе в девять вечера с вопросом “ты ещё прячешься в своём драматичном режиме или уже доступна для мира”?
Я закрыла глаза. Чёрт. Илья и раньше любил идиотские формулировки, не придавая им значения.
— Он шутит так со всеми, — сказала я.
— Неудачно.
— Согласна. Но это всё ещё рабочий человек, а не любовник, если ты вдруг уже успел дорисовать картину.
Вот тут его взгляд изменился. Совсем чуть-чуть. Но я это увидела мгновенно. Не ярость. Ревность. Мужская, сдержанная, почти бесшумная ревность человека, который ещё не имеет формального права, но уже ощущает внутреннее.
— Я ничего не дорисовывал, — сказал Артём. — Я спросил.
— Нет. Ты спросил так, будто уже готов к допросу.
— Может, потому что вчера мы целовались, а сегодня мне пишет какой-то идиот, который считает допустимым говорить с тобой подобным тоном?
Вот и приехали. Первая трещина после поцелуя не в страсти, не в неловкости — в собственности. Как всегда, у нас всё начинается с красивого огня и сразу тестируется на зрелость.
Я подошла ближе и забрала телефон из его руки. Спокойно. Без сцены. Но с очень чётким движением.
— Слушай меня внимательно, — сказала я. — То, что между нами снова происходит что-то настоящее, не даёт тебе права заходить в меня как в уже занятую территорию. Я не вещь. Не зона охраны. Не контракт.
Он смотрел жёстко. И всё же молчал. Хороший знак. Старый Артём уже перебил бы на второй фразе.
— Я не контролирую, с кем ты работаешь, — продолжила я. — Не задаю тебе вопросов про женщин из твоего прошлого. Не проверяю интонации. И если мы хотим не убить это в зародыше, ты сейчас делаешь шаг назад.
Тишина стала колкой. Наконец он медленно выдохнул.
— Хорошо, — сказал Артём. — Шаг назад.
— Правда?
— Правда.
Я смотрела ещё секунду, не до конца веря. Потом кивнула.
— Спасибо.
— Но Илья всё равно мудак.
И вот на этом я всё-таки усмехнулась. Нервно, устало, но искренне.
— Возможно, — сказала я. — Но не твой.
— Пока.
— Савельев.