Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 37 из 63

Глава 31

Артём

Утро после поцелуя всегда хуже самого поцелуя. Вечером в тебе ещё шумит кровь, работает голод, память тела и то короткое безумие, в котором кажется: ну и к чёрту последствия, зато хоть раз будет честно. А утром приходит свет. Нормальный, холодный, бытовой свет, при котором всё приходится называть своими именами. Не страсть. Не “нас повело”. Не минутная слабость. Поцелуй — это действие. Взрослое. Осознанное. И если после него в доме есть ребёнок, врать себе становится особенно мерзко.

Я проснулся рано, хотя спал от силы часа три. Лежал, глядя в потолок, и прокручивал каждую секунду вчерашнего вечера с точностью, от которой самому хотелось усмехнуться. Её пальцы на моей щеке. Шёпот “это плохая идея”. Её губы, ответившие сразу, без паузы на нравственность. И тот взгляд после — не девочки, не бывшей любовницы, не растерянной женщины. Взрослой Марины, которая понимает, что черту уже пересекли, но ещё пытается решить, насколько далеко готовы идти дальше.

Хуже всего было не то, что я хотел её снова. Это я знал и до поцелуя. Хуже было то, что вместе с желанием пришло спокойное, почти страшное чувство правильности. Не “так надо”. Не “мы обязаны быть вместе ради сына”. А другое: рядом с ней и с Тимуром дом наконец стал живым, а я сам — на своём месте. Именно это и пугало больше всего. Страсть — штука понятная. Домашняя правильность рядом с женщиной, которая однажды уже ушла, — куда опаснее.

Я спустился на кухню первым, включил кофемашину и поймал себя на том, что вслушиваюсь в дом почти с жадностью. Где-то наверху тихо скрипнула дверь. Потом быстрые детские шаги. Потом голос Тимура:

— Мам, а если я уже проснулся, это считается за подвиг?

Я невольно улыбнулся. Через минуту он уже мчался вниз по лестнице, одной рукой придерживая пижамные штаны, другой — волоча за собой динозавра.

— Доброе утро, — сказал я.

— Доброе, — отозвался он и тут же прищурился. — А почему у тебя лицо как у человека, который думал всю ночь?

Господи. Иногда я начинаю подозревать, что дети в принципе не должны обладать такой точностью.

— Потому что я и думал, — ответил я.

— Это полезно?

— Не всегда.

Он кивнул, как будто давно это понял, и полез на высокий стул у острова. Я налил ему воду, поставил тарелку, достал хлопья и уже собирался спросить, что он хочет на завтрак, когда с лестницы спустилась Марина.

Если бы я не ждал её, возможно, справился бы лучше. Но я ждал. И потому момент, когда она появилась в мягком свитере, с распущенными волосами и всё ещё немного сонным лицом, ударил почти физически. Она тоже увидела меня сразу. И на одну короткую секунду воздух между нами снова стал вчерашним — тёмным, горячим, опасным. Потом она перевела взгляд на сына, и реальность снова встала между нами как единственно допустимая линия.

— Доброе утро, — сказала Марина.

— Доброе, — ответил я.

Тимур посмотрел на нас обоих и очень серьёзно спросил:

— Вы опять молчите странно?

Марина едва заметно зажмурилась. Я, не удержавшись, усмехнулся.

— Это наш взрослый вид спорта, — сказал я.

— Глупый спорт, — заключил он. — Давайте лучше сырники.

Вот так ребёнок снова спас нас от неловкости без всякой терапии.

Завтрак прошёл почти спокойно. Почти — потому что я чувствовал каждое движение Марины слишком остро. То, как она ставит чашку. Как убирает волосы за ухо. Как старается не смотреть на меня дольше, чем требует обычный разговор. И, чёрт побери, это заводило сильнее прямого флирта. Мы оба делали вид, что всё под контролем. Мы оба знали, что контроль уже треснул.

После завтрака Тимур утащил динозавра строить “гараж повышенной секретности”, а Марина осталась у раковины, ополаскивая кружки. Я подошёл не сразу. И не слишком близко. Достаточно, чтобы говорить тихо и не напрягать пространство больше, чем оно уже напряжено.

— Нам нужно обсудить вчерашнее, — сказал я.

Она кивнула, не оборачиваясь.

— Знаю.

— Только не сейчас и не здесь.

— Тоже знаю.

Пауза. Вода шумела слишком долго для одной чашки. Наконец Марина выключила кран, вытерла руки и повернулась ко мне лицом. Глаза — спокойные. Слишком. Так бывает, когда человек уже всю ночь внутри себя проговорил несколько сценариев.

— Сразу скажу главное, — произнесла она. — Я не жалею.

Вот и всё. В груди у меня что-то жёстко и одновременно почти облегчённо стало на место.

— Я тоже, — ответил я.

— Но это не значит, что можно просто сделать вид, будто всё теперь само как-нибудь устроится.

— Не значит.

— И это не повод превращать дом в минное поле из невысказанного.

— Согласен.

Она чуть дольше посмотрела мне в глаза.

— Хорошо. Тогда сегодня вечером. Когда Тимур уснёт.

— Хорошо.

Это был взрослый разговор двух людей, у которых есть общий ребёнок, общая история и очень мало права на красивые истерики. Но под этим разговором уже шла другая река. И оба это чувствовали.

---