Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 25 из 63

Глава 20

Артём

Я не спал почти до рассвета. В какой-то момент даже перестал притворяться перед собой, что пытаюсь. Просто лежал, глядя в темноту, и слушал дом. Так бывает только в детстве или в очень сильном потрясении: начинаешь различать, как живёт пространство. Скрипнула половица в коридоре. Щёлкнула труба. Включился и выключился холодильник. Где-то за стеной тихо кашлянул сын. Чуть позже открылась и закрылась дверь ванной. А между всеми этими звуками было главное — ощущение, что я больше не один в своей крепости. И это не мешало. Это, чёрт побери, впервые за много лет делало тишину не пустой.

Под утро мне всё-таки пришлось встать. Не потому, что выспался, а потому, что лежать дальше было бессмысленно. Я сделал кофе, открыл ноутбук, просмотрел почту, ответил на два срочных письма и поймал себя на том, что уже третий раз перечитываю одну и ту же строчку, не понимая смысла. Работа, которая всегда выручала меня как спасательный механизм, сегодня не работала. В голове была Марина. Не как женщина из прошлого, не как мать моего ребёнка, не как источник проблем. Как живая болевая точка, находящаяся в доме за стеной. И, что хуже всего, мне впервые за долгое время хотелось не завалить это чувство делами, а дойти до него руками.

В половине седьмого я услышал шаги в коридоре. Марина. Осторожные, почти бесшумные. Она всегда так ходила, когда не хотела никого будить. Я не обернулся сразу. Дал ей шанс уйти, если она не готова к утренней близости без свидетелей и дневной брони. Но она не ушла. Остановилась в дверях кухни и тихо сказала:

— Тимур спит. Я думала, ты ещё не встал.

— Я и не ложился толком.

Она замолчала. Мне даже не надо было смотреть, чтобы представить выражение её лица — смесь усталости, тревоги и того женского сочувствия, которое она всегда пыталась прятать, будто это слабость.

— Это из-за работы? — спросила она.

Я усмехнулся безрадостно. Женщины иногда задают хорошие вопросы, на которые взрослый мужчина не имеет права отвечать честно. Потому что честный ответ слишком голый.

— Не только.

Она подошла ближе. Босая, в длинной мягкой кофте и с распущенными после сна волосами. Господи, я бы многое отдал, чтобы это утро было не таким сломанным. Не вынужденным. Не пропитанным опасностью и недосказанностью. Просто утром семьи. Моей семьи. Но на такие фантазии жизнь обычно отвечает жёстко.

— Кофе? — спросил я, чтобы занять руки.

— Если можно.

Я сделал ей кофе так, как вспомнил с тех времён: меньше сахара, капля молока. Поставил кружку перед ней и заметил, как на секунду дрогнули её губы. Она тоже помнила. Такие мелочи всегда страшнее больших слов. Они доказывают, что ничего по-настоящему важного между вами не прошло бесследно.

Марина взяла чашку обеими руками, словно грелась о неё, и села к кухонному острову. Несколько секунд мы молчали. Потом она тихо сказала:

— Спасибо.

— За кофе?

— За то, что не сделал эту ночь невыносимой.

Я медленно выдохнул. Честно? Это было почти смешно. Я не сделал её невыносимой не потому, что такой благородный. А потому, что понимал: ещё один резкий шаг — и мы снова потеряем направление. А терять сейчас было нельзя.

— Я умею держать себя в руках, — сказал я.

Марина посмотрела поверх кружки так, будто собиралась либо усмехнуться, либо ударить меня словом. В итоге выбрала первое.

— Иногда.

Справедливо. Я не стал спорить. Вместо этого спросил то, что со вчерашнего вечера не выходило из головы:

— Ты сказала Тимуру, что я его отец. Как он это принял?

Лицо Марины изменилось почти незаметно. Смягчилось. В нём появился тот свет, который всегда был только рядом с сыном.

— Лучше, чем я ожидала, — ответила она. — Он задал правильные вопросы и не устроил трагедию. Дети в чём-то мудрее нас.

— Он спросил, почему меня не было?

— Да.

Я кивнул. Внутри снова неприятно сжалось. Это будет преследовать меня ещё долго — простые детские вопросы, на которые нет ответа без привкуса потери.

— И что ты сказала?

— Что мама ошиблась.

Вот так. Прямо. Без украшений. Без защиты. Я посмотрел на неё внимательнее и понял, чего стоит ей эта фраза. Женщинам вообще не свойственно охотно признавать, что они ошиблись, если цена ошибки — годы и ребёнок. Марина сказала это не ради меня. Ради сына. И за это я был ей благодарен сильнее, чем хотел показывать.

— Он спросил, хороший ли я? — уточнил я.

Марина чуть усмехнулась.

— Да.

— И?

— Я сказала, что да. Но ты сложный.

Я коротко хмыкнул. Это, пожалуй, был один из самых точных диагнозов в моей жизни.

— А про тебя что ты ему скажешь, когда он вырастет и начнёт задавать неудобные вопросы по-настоящему?

Марина не отвела взгляда.

— Правду. Что я любила его отца. И испугалась этого сильнее, чем следовало.

Некоторые признания не сбивают с ног. Они входят медленно и остаются внутри как новое устройство реальности. Вот и это было таким. Не театральное “я всё ещё люблю тебя”. Не попытка вернуть. Не красивая сцена. А сухая, взрослая, почти жестокая правда. И меня от неё качнуло сильнее, чем от любого поцелуя.

Я подошёл ближе сам. Медленно. Без нажима. Остановился ровно на том расстоянии, где ещё можно остановиться.

— А сейчас? — спросил я.

Она прикрыла глаза на секунду, потом открыла и посмотрела на меня так, что в груди у меня всё стянулось в одну тугую линию.

— А сейчас я боюсь любить тебя в доме, где спит наш сын.

Вот после таких фраз нормальные мужчины, возможно, отходят на шаг. Я не отошёл. Но и не тронул её. Просто стоял рядом и дышал слишком тяжёлым воздухом, в котором уже начиналась другая беда — не внешняя, а наша собственная. Потому что сколько ни строй из себя взрослых, осторожных, ответственных людей, есть моменты, когда одно честное предложение делает больше, чем все правила.

Сбой вижу. Я аккуратно продолжу роман с того места, где действительно остановилось напряжение, без повторов и с сохранением вашего тона: плотная эмоция, взрослая страсть, внутренняя жесткость, фокус на ребёнке и опасности.