Страница 2 из 63
Глава 1
Марина
Я знала, что рано или поздно этот город опять вцепится мне в горло. Не улицами, не домами, не холодным ветром с реки, который здесь вечно пахнет водой, камнем и чем-то непрожитым. Людьми. Памятью. Тем, что ты хоронишь не один раз, а по кускам, пока хватает сил держаться на ногах. Я возвращалась сюда не за прошлым и уж точно не за ним. Мне нужно было закрыть дела отчима, забрать документы, уладить продажу квартиры и снова исчезнуть, пока этот город не содрал с меня кожу до живого. Но стоило Артёму Савельеву выйти из тени на парковке, как стало ясно: никакого “быстро уехать” уже не будет.
Есть мужчины, которых можно пережить, проглотить, переварить, как отраву в малой дозе. Они оставляют шрамы, но не ломают архитектуру твоей души. Артём был не из таких. Он входил в жизнь не как человек — как стихия. Давил присутствием, взглядом, уверенностью, от которой хотелось одновременно вцепиться в него и бежать без оглядки. Шесть лет назад я ушла не потому, что разлюбила. Если бы всё решала нелюбовь, было бы легче. Я ушла, потому что любить такого мужчину — всё равно что держать огонь голыми руками: красиво только первые секунды, а потом ты уже не понимаешь, где кожа, а где ожог.
Когда он спросил: “Он мой?”, мне захотелось ударить его, закричать, соврать, исчезнуть. Всё сразу. Но Тимур сидел в машине и смотрел в зеркало заднего вида так внимательно, что мне пришлось проглотить собственную панику вместе с гордостью. Ребёнок всегда чувствует, когда мир взрослых идёт трещинами. Моему сыну и без того хватало переездов, больниц, нервотрёпки и моего вечного “потом объясню”. Я не собиралась устраивать ему первый акт семейной катастрофы посреди парковки между бетонных колонн и чужих машин. Поэтому я сказала Артёму: “Не здесь. Не при нём”, — и сама услышала, как дрогнул мой голос. Это взбесило меня сильнее, чем его вопрос.
Он не стал орать. Не стал хватать меня за локти, как сделал бы раньше. Не прижал к стене, не продавил силой. Только посмотрел так, что я мгновенно вспомнила всё: его ладони у меня на талии, его молчание после ссор, его привычку принимать решения за двоих, его ярость, когда мир шёл не по его правилам. Некоторые мужчины взрослеют. Некоторые становятся опаснее именно потому, что учатся держать себя в руках. Артём был из вторых. Внешне спокойный, он сейчас походил на туго сжатую пружину, которая не дрожит — ждёт.
— Адрес, — сказал он.
— Нет.
— Марина, не играй со мной.
— Я с тобой давно не играю, Савельев.
Он шагнул ближе, и я уловила знакомый запах — холодный, дорогой, с сухой древесной нотой, от которого у меня когда-то дрожали колени. Сейчас я лишь сильнее сжала ремень сумки. Моё тело слишком многое помнило, чтобы я могла позволить себе расслабиться. Артём медленно провёл языком по нижней губе, как делал всегда, когда сдерживал резкость, и сказал тише, но страшнее прежнего:
— Тогда не вынуждай меня искать тебя через других.
Вот это было уже по-настоящему опасно. Не тон, не взгляд — сама формулировка. Я знала, на что он способен, если упирается в стену. Он не отступит. Не устанет. Не переключится на что-то более удобное. Он будет копать, проверять, ломать двери, поднимать архивы, если почувствует, что у него отняли что-то своё. А Тимур для него, похоже, уже стал своим, хотя между ними ещё не прозвучало ни слова по-настоящему. Меня охватило ледяное раздражение. Мужчины вообще обожают слово “моё”, когда речь идёт о территории, бизнесе, женщине, ребёнке. Будто мир — огромный склад, где всё можно пометить и предъявить права.
— Я остановилась у Лиды на Петроградке, — сказала я. — Но это ничего не меняет. Ты не врываешься туда ночью, не пугаешь ребёнка и не устраиваешь сцен. Завтра, в десять. Без него. Если опоздаешь — разговора не будет.
Он смотрел на меня ещё несколько секунд, будто примерял мои слова на прочность. Потом кивнул. Просто кивнул, и это мне не понравилось сильнее, чем любой скандал. Спокойный Артём всегда значил проблемы крупнее, чем эмоциональный.
Я села за руль только тогда, когда он отошёл на шаг. Пальцы не слушались, и ключ едва не выпал из руки. Тимур молчал до самого выезда с парковки, но я чувствовала его взгляд затылком. Детское молчание иногда громче допроса. Когда мы выбрались на улицу и город снова потёк мимо нас мокрыми огнями, сын тихо спросил:
— Мам, это кто?
Я сглотнула. Сердце стукнуло так глухо, будто ударилось о железо.
— Человек из прошлого, — ответила я.
— Он злой?
Я сжала руль сильнее. Вопрос был слишком точный для пятилетнего мальчика и слишком взрослый для меня самой.
— Нет, — сказала я после паузы. — Он опасный только тогда, когда ему больно.
Тимур задумался, потом прислонился лбом к окну и больше ничего не спрашивал. А я вела машину по вечернему городу и чувствовала, как возвращается то, что я так долго выжигала из себя по кускам: страх, злость, тяга, ненавистная память и это проклятое знание — стоит Артёму Савельеву войти в твою жизнь, и дальше всё идёт не по плану, а по огню.