Страница 15 из 63
Глава 14
Артём
Я не собирался задерживаться дольше получаса. Привезти еду, посмотреть на сына, не спугнуть, не перегнуть, не превратить осторожное сближение в дешёвую атаку обаянием — план был именно таким. План, как обычно, пошёл к чёрту в ту секунду, когда Тимур серьёзно предложил мне проверить, “настоящий ли я мастер” и умею ли отличать плоскую отвёртку от крестовой. Я сел с ним прямо на кухонный пол, потому что у детей нет уважения к мужским костюмам, дорогим брюкам и деловой осанке; у них всё честнее: либо ты в их мире, либо стоишь сверху как посторонний. Пол холодил колени, деревянные инструменты звякали в коробке, а Марина стояла у стола и смотрела на нас с тем выражением, которое я не смог прочитать до конца. Там было всё сразу: настороженность, боль, удивление, тревога и что-то ещё, от чего у меня внутри становилось тесно.
Тимур говорил много и быстро, но не бессвязно. У него была редкая для пяти лет привычка сначала думать, потом уточнять, а уже потом делать вывод. В этом он был похож на меня больше, чем мне хотелось признавать вслух. Он показывал, как “чинит” ножку табурета, почему машинка иногда “неправильно поворачивает” и зачем динозавру нужна стоянка рядом с батареей. Я отвечал серьёзно, без сюсюканья. Детей нельзя унижать снисхождением. Они это чувствуют быстрее, чем взрослые ложь. Марина, видимо, тоже это понимала, потому что не вмешивалась, только время от времени подливала сыну чай и слишком внимательно следила за каждым нашим движением.
— А у вас есть машина? — вдруг спросил Тимур, не поднимая головы от инструмента.
— Есть, — ответил я.
— Большая?
— Достаточно.
— А вы быстро ездите?
— Только когда надо.
— А мне мама не разрешает быстро.
— И правильно делает.
Он вскинул на меня глаза, явно не ожидая такого предательства в мужском лагере, и я едва удержался от улыбки. Детское доверие не приходит с фанфарами. Оно подбирается тихо: через интонацию, через совпадение реакций, через то, как взрослый выдерживает твою маленькую серьёзность. И я видел, как эта тонкая нить уже начала тянуться. Опасно. Неизбежно. Правильно. Всё вместе.
Марина позвала Тимура пить лекарство, и он ушёл к столу с видом человека, который делает миру большое одолжение. Я поднялся с пола, разогнул спину и на секунду остался с ней один у окна. Слишком близко. Слишком тихо. Слишком много между нами воздуха, помнящего другое напряжение.
— Он привыкает быстро, — сказала Марина негромко.
— Это плохо?
— Это страшно.
Я повернул к ней голову. Лицо у неё было спокойное, но пальцы на чашке сжимались чуть сильнее, чем нужно. Я знал это состояние. Когда внешне ещё держишься, а внутри уже идёт трещина.
— Не для него, — ответил я.
— Для меня тоже не в этом дело, — сказала она. — Я не боюсь, что он тебя не примет. Я боюсь, что примет слишком сильно.
Честность из её уст всегда действовала на меня как удар током. Не потому, что я её не заслуживал. Потому что именно такой Марина становилась редкой и почти беззащитной. Без сарказма. Без брони. Без привычки кусать на опережение. И именно в такие минуты её хотелось не просто обнять — укрыть собой от всего мира, включая нас самих.
— Я не исчезну, — сказал я.
Она усмехнулась краем губ. Печально, устало.
— Все так говорят, когда ещё ничего не началось.
— Я не “все”.
— В этом и проблема.
Я бы многое мог на это ответить. Что да, я не все. Что если вхожу в чью-то жизнь по-настоящему, то надолго. Что её сын — уже мой сын, и этот процесс не откатить ни страхом, ни её сомнениями. Но Тимур вернулся на кухню, морщась от лекарства, и разговор оборвался сам собой. Я посмотрел на сына, потом снова на Марину и понял: сегодня нельзя идти дальше. Сегодня нужно оставить после себя не давление, а ощущение надёжности. Для ребёнка это важнее эффектных жестов. Для матери — тоже, даже если она сама пока не готова это признать.
Перед уходом Тимур всё-таки разрешил самокату “остаться на испытательный срок”. Сказал это с такой важностью, что я едва не рассмеялся. Я присел перед ним и серьёзно кивнул:
— Справедливо. Если что, буду ждать решения комиссии.
— Комиссия — это мама, — пояснил он.
— Я уже понял.
Когда я вышел на лестницу, во мне было странное, тяжёлое облегчение. Не счастье. До счастья тут как до другой страны. Но уже и не тот голый, бешеный голод, с которым я узнал о его существовании. Я увидел сына. Увидел, как он хмурится, как спорит, как внимательно слушает. Уловил его ритм. Это мало для отца. Но для мужчины, которого лишили первых пяти лет, это уже был воздух. Первый нормальный вдох после слишком долгого удушья.