Страница 39 из 78
Глава 10
Интерлюдия
— Повезло нам, что аборигены не особо разбираются в символике белых людей! — утирая пот со лба просипел Коробицын по-английски. Язык он и раньше знал, а за последние полтора года, когда круг общения с цивилизованными людьми состоял в основном из Робертса и капитанов проплывающих судов, подтянул до весьма приличного уровня. — Иначе пришлось бы таскать грузы по эдакой-то жаре во-о-он от того мыса!
— Почему? — не понял капитан «Эбигейл».
— Да потому, дорогой Уоткинс, что эту бухту объявили табу для всех, кроме русских.
— Как же нас тогда пустили?
— Очень просто! Я сказал, что вы работаете на графа Фёдора Толстого. Так что сейчас ваш корабль, фактически, русский. Словам уважаемых людей тут принято верить!
Американец со скепсисом осмотрел собеседника с ног до головы. Босоногий, одежда вся вытертая и в заплатах, русская рубаха навыпуск слабо сочетается с где-то раздобытой голландской шапкой. Где-нибудь в Бостоне или Нью-Йорке таким бродягой вполне могла заинтересоваться полиция. Просто в целях профилактики, пока не спёр чего-нибудь или кого-нибудь не зарезал.
— Вы не так смотрите! — захохотал русский. — С каждой глыбой льда, куском нанки и особенно — бочонком с гвоздями, ящиком с ножами и прочим железом, что сгружают ваши матросы, уровень уважения существенно прирастает.
— Железа тут больше всего! — скривился американец. — Мы давно уже были бы тут, но… Сначала на подходе к Ситке заметили британскую эскадру, и тамошний правитель Баранов попросил меня задержаться на пару дней, чтобы быть независимым свидетелем. Даже оплатил эти дни. Потом море неожиданно разбушевалось, и мы были вынуждены переждать непогоду в порту. К сожалению, уже бесплатно. И тут с юга заявилась «Юнона». Уж не знаю, что оттуда написали, но Баранов потребовал отдать инструменты калифорнийцам.
— Все⁈ — неприятно поразился Коробицын.
— Не совсем! Топоры и ножи нам оставили. Гвозди тоже. А вот лопаты, молотки, мотыги и прочий шанцевый инструмент целиком ушли в Форт Росс, как назвали это поселение. Так я нехватку веса добил обычными кованными прутками. Там за это время пару плавок провели, полученную крицу на прутки и перековывали. Возьмёте прутками? Я почти десять пудов привёз!
— Не вопрос! — широко разулыбался местный представитель России. — Всем буду рассказывать, что они — из волшебной печи русского графа. Расхватают, как горячие пирожки. Кстати, а медных браслетов и колец у вас не завалялось?
— Нет. Был небольшой запас, но я его в Калифорнии выменял, у тамошних индейцев хорошо идёт.
— На что сменяли?
— На пару бочонков «огненной воды». Один бочонок для команды оставлю, второй вам отдам. Думаю, пригодится! А медь-то вам зачем?
— Вы не поверите! Наш «дикий граф» превратил её в местные деньги!
*.*.*
Первые три дня после Нуку-Хивы Ерофеич гонял новобранцев так, будто собирался взять ими Пекин.
Шестнадцать островитян уже получили работу. Двоих Ерофеич приставил к судовому кузнецу, семерых гонял со снастями. Остальные учились ходить на вёслах. Русских слов они знали десятка два. Зато команду «Живо!» выучили первой и понимали без перевода.
— Весло ровнее держать! Не дубину ворочаешь! — орал Ерофеич. — Раз-два! Раз-два!
У правого борта, на длинном конце, шёл тяжёлый баркас. Семеро гребцов работали дружно. Только молодой островитянин с узким лицом всё косился за корму. Звали его Тау. Полное имя я пока не осилил.
Между гребками парень следил за длинной волной. Потом посмотрел на облака, на птиц над мачтами и что-то быстро сказал соседу. Тот ответил. Через минуту спорили уже все семеро.
Ерофеич рявкнул ещё громче. Не помогло.
— Пассажирами быть перестали. До матросов им ещё плыть и плыть.
— Погоди ругаться. Может, дело говорят.
Подозвал Моану. Та выслушала спор, переспросила Тау и показала рукой за левую скулу корабля.
— Из-за чего они спорят?
— Один говорит: это — Наоэро. Другой спрашивает, Науру это или нет. Его отец бывал возле такого острова, а сам он нет.
Тау снова заговорил. Теперь медленнее. Моана нахмурилась, дважды заставила его повторить и наконец разобралась.
— Он видел Наоэро мальчиком. Ходил со старшими людьми. Другой знает остров только по рассказам отца.
— И где же этот Наоэро?
Тау ткнул пальцем в пустой горизонт. Никакой земли там не было. Только сизая черта воды да стая птиц, уходившая в ту же сторону.
— Говорит, скоро увидим.
Ерофеич хмыкнул. Для человека, привыкшего верить компасу, берег, найденный по птицам, выглядел колдовством. Однако ругаться перестал.
К полудню над морем показалась тёмная полоска. Сперва её приняли за тучу. Потом из воды выросли пальмы.
Поднявшись на шканцы, я застал Сукина над картой. Капитан уже сделал отметку и теперь сверял широту. Вид у него был недовольный. Незваные острова мешают мореплавателю почти так же, как незваные ревизоры — купцу.
— В девяносто восьмом году Ферн здесь проходил. Назвал остров Приятным.
— Как открыл? Люди здесь с незапамятных времён живут.
Моана произнесла это совершенно серьёзно. Сукин поднял на неё глаза, подумал и снова уткнулся в карту.
— Для европейских карт открыл, — пояснил он. — Якорной стоянки не отметил. Вокруг риф. Подходить станем осторожно.
Науру. Название стукнуло в голове, словно костяшка по столу. В девяносто четвёртом, среди ваучеров, красной ртути и акций МММ, один знакомый деятель ввёз удобрения с Науру. Тысячу тонн птичьего дерьма по цене хорошей иномарки за вагон. Сделка прогремела на всю Москву, а за коммерсантом навсегда осталось прозвище Король гуано.
Тогда я над ним смеялся. Теперь было не до смеха. Гуано. Азот. Селитра. Порох! Королём гуано мне становиться не хотелось. А вот звание короля пороха звучало куда почтеннее!
— Александр Степанович, надо высадиться.
Сукин даже головы не поднял.
— Не надо.
— На пару часов. Один баркас.
— До Кантона у нас путь неблизкий. За кормой может идти Фрейзер. Перед носом риф, которого нет на карте. А в трюме ваш капитал, граф. Весь, если не считать долгов.
С последним спорить было трудно. Сандал в трюме принадлежал мне, кредиторам и Господу Богу. Причём доля кредиторов росла быстрее прочих.
— На берегу может лежать кое-что, что дороже всего сандала.
— Золото?
— Лучше. То, без чего не стреляет ни одно ружьё.
Капитан, наконец, посмотрел на меня.
— Селитра?
— Возможно.