Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 25 из 78

Глава 7

— Мне на почту пришли результаты теста ДНК, — медленно поднимает на меня глаза Адону, затем возвращается к телефону.

Выдохнув, делает несколько движений пальцами, очевидно открывая

сообщение.

И мрачнеет, нахмурившись.

Обернувшись и взглянув на Каролинку, которая поёт и болтает ногами в кресле, не обращая на нас внимания, Адону смотрит на меня какими-то резко потухшими глазами.

— Она не моя дочь.

Я его не понимаю. Как будто он сказал это на каком-то другом, иностранном языке. Валерий проводит рукой по лицу, прикрывает ладонью рот, качает головой и, громко вздохнув, выходит из машины. Телефон он бросает на водительское кресло.

А я сижу будто парализованная. Тело напрочь отказывается меня слушаться. Адону, наклонившись к автомобилю, прислоняется лбом к холодной крыше. Так и стоит, закрыв глаза.

А я не могу и не хочу принять эту информацию. Меня аж тошнит от шока и ужаса.

Вначале я не хотела, но теперь-то только об этом и мечтала. Я спала и видела, как мы ей скажем. Они же так хорошо нашли общий язык.

А Каролинка? На глаза наворачиваются слёзы, хочется впасть в истерику.

Моя девочка была бы самой счастливой в мире, если бы я сейчас ей объявила, что этот дяденька, который ей так сильно нравится, — наш папа. Да её глаза горели бы так сильно, что я не смогла бы скрыть слёзы радости и умиления и рыдала бы в два ручья.

А сейчас мне хочется рыдать от горя!

И не важно, что у него отношения с другой женщиной. Каролинка ему нравится, и папка бы из него вышел отличный. Но если биологически она не его дочь, сейчас он просто уйдёт из нашей жизни, и всё на этом закончится.

Конечно, он оплатит логопеда и купит ей подарки, поможет. Но это ведь не то…

К тому же… Он так надеялся после диагноза, а теперь выходит, нет у него детей и уже не будет.

На Адону в этот момент страшно смотреть. Вот бывают козлы, бросившие своих детей, а он, очевидно, не такой, и у меня аж сердце сводит от боли.

Я хватаю телефон и выпрыгиваю на улицу, совершенно забыв закрыть за собой дверь.

Тёмный экран никак не поддается разблокировке, и я трясу телефон, как будто это что-то изменит.

— Помогите мне, пожалуйста, — скрипя зубами и дрожа всем телом, я не справляюсь с эмоциями.

Адону смотрит на землю, но безразлично поднимает руку и помогает мне. И телефон оживает. На экране письмо из лаборатории, и я трижды в него вчитываюсь.

Ответ отрицательный.

— Ну как же так? — произношу не голосом, а хрипом раненого животного.

— Жизнь бывает довольно жестокой, нянечка, — грустно усмехается Адону.

— Ну я же выбрала вас в картотеке, этого не может быть. Я выбрала ваш профиль.

— Вы выбрали кареглазого, с ростом таким-то, без вредных привычек. Я не знаю, — махнув рукой и снова прислонившись к наверняка ледяной крыше лбом, — могли и в банке что-то перепутать или в последний момент поменять и не стали это в базу вносить, разбить пробирку, а могли и в базу внести не то и спутать наши данные. Да что угодно могло случиться, везде работают люди. Я понятия не имею, но анализ крови не врёт, Мария, вот он — перед нами, и он отрицательный. Причём, судя по проценту совпадений, мы с Каролиной совсем не родственники.

— Да она на вас похожа, Адону, ну посмотрите внимательно, она же даже смеётся, как вы.

— Глупости это всё.

— Ну вы же не сдадитесь, верно? Что-то же надо делать, разобраться, в конце концов. Сдать этот чёртов тест ещё раз и в другом месте, а вдруг в клинике ошиблись? Нельзя же просто так опустить руки. Вот что вы собираетесь с этим делать? — Дëргаю его за рукав и топчусь на месте, потому что эмоции меня переполняют.

— Я собираюсь напиться.

— Супер! — всплеснув руками, злюсь на него. — Просто супер. Я думала, вы другой.

— А что я могу сделать, нянечка?! — повышает голос. — Вот он — результат теста, и он отрицательный.

Меня разрывает, я не могу успокоиться. Сейчас меня бесит, что он смирился.

— Садитесь в машину, подвезу вас домой.

Резко покачав головой, я смотрю на него в упор. Мы оба молчим, и я распахиваю дверцу, вытаскивая Каролинку на улицу.

— Э, ма, ты сего?

— Поедем на автобусе.

— Ну, мааа!

— Как сказала мама, так и будет.

Мы с Адону снова смотрим друг на друга. Он ничего не предпринимает, чтобы остановить меня. И я забираю дочь, направляясь к остановке.

* * *

— Гоша, дай мне, пожалуйста, тот кубик с нарисованной на нём курочкой.

Я на работе, сижу на ковре детской в доме Петра и машинально складываю картинку русской народной сказки из кубиков. Малыш, крутящийся рядом, скорее мешает, чем помогает, но сейчас это не особо важно, мне гадливо, почти как заметить у себя на расчëске тифозную вошь. И грустно, как бывает при стрижке очень длинных волос. И лежат они на полу печальной ворсистой кучкой, а ты думаешь: “Вот и на фиг я их отрезала?”

Зачем я, дура набитая, потащила Адону на тест ДНК? Надо было быть хитрее и тянуть до последнего. Вдруг бы он привязался к нам с Каролинкой настолько сильно, что мы бы не смогли отлепиться, приклеившись друг к другу, как муха и липучка. А теперь я снова одна, и в моей жизни серо как на бабкиной чёрно-белой фотографии. И никакого просвета. И всё ужасно.

Вообще, я редко грущу, в основном когда самолеты падают или кого-то, потерянного ещё в роддоме, находят в передаче с соответствующим названием. Тогда меня ничто не может успокоить: реву в два ручья, завывая, даже перед соседями чуточку стыдно. Но сейчас прям аж мутит от несправедливости и печальки. Я подавлена, как брошенные на дне пакета помидоры. Или яйца, упавшие с высоты дверной ручки. Кто вообще в здравом уме и рассудке вешает такие хрупкие покупки на дверь?

Я! Я постоянно делаю какую-то хрень. Бестолочь — моё второе имя.

Ведь могла бы продолжать быть паинькой, видела же, что Каро ему нравится, ну почему бы не сыграть на этом? Но нет же, нам нужна честность и справедливость, вот и сиди теперь в испражнениях по колено. Поделом тебе, рохля и оболдуйка. Он счастлив в обществе Антонины, и они вполне могут взять чужих головастиков и внести ей в пузо, чтобы там рос хотя бы её ребенок. А Адону, как мы уже знаем, станет замечательным отцом, я же — так и умру в одиночестве.

Плохо мне и тоскливо, как будто я не в детской сижу, а в склепе для урны с прахом. Ненавижу эти страдания, они меня высасывают изнутри, и я становлюсь совершенно разбитой, вон уже виски ноют, словно кто-то невидимый пытается просверлить их дрелью насквозь.