Страница 36 из 48
Глава 32 Сарен
У моего народа есть обряд, который не проводили уже три поколения подряд, потому что невозможно связать себя с будущим, когда решаешь, что у тебя его нет.
Я нахожу описание этого ритуала в архиве — полную версию, древнее, чем «Пустой удел», старше самого Падения. Согласно записям, он состоит из двух частей: личного союза, когда двое дают клятву верности друг другу наедине, и союза с кланом — публичного обряда, во время которого избранник объявляется перед всем народом и становится его неотъемлемой частью. Для кланового принятия нужны мир, свидетели и время, которого у нас может и не быть. Для личной связи нужны только мы двое и темнота.
Поэтому, пока флот Даксиры ещё в нескольких часах пути, а экипаж готовится к бою, который может стать для нас последним, я совершаю этот глупый, но необходимый поступок: прошу Алтею связать себя со мной сегодня ночью — тайно, первой половиной древнего обряда, которая не требует от будущего ничего, кроме того, чтобы мы встретили его связанными друг с другом, пока тьма не получила ещё один шанс забрать то, что я люблю.
— Это не свадьба, — рассказываю я ей в тишине нашей каюты, внезапно чувствуя неуверенность в каждом слове. — Это древнее, и сегодня оно меньше, чем должно быть: только мы, без клана, без свидетелей, та часть обряда, которая принадлежит лишь двоим, кто произносит клятву. Ишани верили, что истинная пара — это балласт, то, за что ты держишься, когда Вселенная пытается сбросить тебя в небытие. Это обещание быть таким балластом. Друг для друга. Если мы переживём то, что грядёт, я объявлю тебя своей избранницей в полном обряде, перед всем кланом, при свете, и каждая душа на борту станет свидетелем. Но та часть обряда — для них, а эта — только наша, и я хочу, чтобы сначала было наше. Всю жизнь я отказывался нуждаться в ком-либо, потому что нужда — это крючок, на который тебя ловят. Я больше не хочу сопротивляться. Я хочу нуждаться в тебе вслух, на своём родном языке, так, чтобы мёртвые могли это услышать.
У неё глаза на мокром месте, но она ни за что не признает это, даже под пытками.
— Произнеси слова, — просит Тея. — Научи меня моей части.
И я учу. Мы оставляем друг на друге метки — проводим тонкую линию старым пигментом вдоль ключицы, там, где пульс Жнеца бьётся ближе всего к поверхности кожи, там, где связь впервые зазвучала, когда я прикоснулся к Тее на мостике целую жизнь назад. Я произношу клятву на языке мёртвого мира, а она повторяет за мной — неуклюже, но уверенно. Связь раскрывается между нами полностью, не встречая преград, и я чувствую, как она оседает в моём сердце, как балласт в трюме, и бесконечный список моих мертвецов на мгновение замолкает, заглушённый чем-то живым.
А потом обряд оборачивается тем, чем он всегда должен был стать, и я не тороплюсь, как человек, который наконец-то верит, что у него есть время.
Я медленно раздеваю Алтею, заново изучая её, словно мне никогда раньше не позволяли этого сделать. Ритуальная ткань соскальзывает с одного плеча, затем с другого; я стягиваю её вниз вдоль тела, и она бесформенной грудой оседает на пол — и остаётся только покрытая метками кожа Теи, приглушённый свет и мои руки, неторопливо снимающие с неё одежду, пока она не остаётся полностью обнажённой передо мной, а пигментная клятва темнеет и мерцает вдоль её ключицы.
Тея помогает мне раздеться с гораздо меньшим терпением (она всегда нетерпелива) и срывает с меня ремни и всё, что под ними, пока между нами не остаётся ничего, кроме жара.
— Ты такая чертовски вкусная, — рычу я, уткнувшись ей в шею, голос охрип от желания. — Хочу попробовать тебя всю.
— Так сделай это, — выдыхает она. — Хватит болтать.
Я улыбаюсь, не отрываясь от её кожи. Не тороплюсь, ублажая её, запоминаю каждый звук, который она издаёт, выгибаясь навстречу моим прикосновениям и задерживая дыхание, когда нахожу чувствительное место. Я спускаюсь по её телу, покрывая поцелуями ключицы, грудь, впадинку на животе. Добравшись до внутренней стороны её бёдер, я смотрю на неё из-под полуопущенных ресниц.
— Скажи мне, чего хочешь, — прошу я. — Хочу услышать, как ты это скажешь.
— Я хочу, чтобы ты лизал меня, — отвечает Тея, раскрасневшаяся и бесстыдная. — Хочу чувствовать твой язык в себе, хочу, чтобы ты довёл меня до пика…
Я подчиняюсь. Припадаю к ней ртом, и она ахает, впиваясь пальцами в мои волосы. Я ласкаю её широкими движениями, заставляя бёдра вздрагивать, а потом сосредотачиваюсь на клиторе, выписывая плотные круги, заставляющие её вскрикнуть уже через несколько минут. Не прекращая ласк языком, я проникаю двумя пальцами внутрь, чувствуя, как она сжимается вокруг них.
— Чёрт, Сарен… — Она уже на грани. — Не останавливайся, только не останавливайся, я сейчас…
Я чувствую, как Тея взрывается у меня во рту, и вбираю в себя всё до последней дрожи, пока она не обмякает, тяжело дыша.
Затем я приподнимаюсь над ней, и она направляет меня к своему лону.
— Мне нужно, чтобы ты был внутри, — с мольбой в голосе говорит Тея. — Пожалуйста, Сарен, мне нужно почувствовать тебя…
Я погружаюсь в неё — медленно и глубоко, — и мы оба стонем. Я замираю на мгновение, давая ей привыкнуть, а затем начинаю двигаться. Это происходит неспешно, всем существом, и мы движемся в унисон в отмеченной знаками темноте, с клятвой, всё ещё согревающей наши губы. Связь между нами пульсирует ярко и ровно — это больше не случайный аккорд, оборвавшийся в тишине, а долгая, тягучая нота, два инструмента, наконец настроенные друг на друга.
Когда тягучая боль от неподвижности становится нестерпимой для нас обоих, я подхватываю Тею на руки, не разрывая близости. Подсунув одну руку под неё, приподнимаю, пока она не оказывается верхом на мне, обнимая коленями мои бёдра, а отмеченной метками грудью прижимаясь к моей — настолько тесно, насколько вообще могут сплестись двое. Она обвивает мою шею руками, и какое-то время мы двигаемся так, лицом к лицу, прижавшись лбами друг к другу; связь между нами течёт ровным потоком, а тёплое и прерывистое дыхание Теи касается моих губ при каждом движении её бёдер. Никогда в жизни меня не держали в объятиях, пока я сам обнимал кого-то. Я и не знал, что тело может так жаждать этого, пока она не дала мне это почувствовать.
Затем, когда её начинает трясти от близости финала, я укладываю её обратно на постель, как того требует нежность нашего ритуала — медленно, благоговейно, — и нависаю над ней, а её рука находит мою.
— Посмотри на меня, — мягко приказываю я. — Я хочу видеть твои глаза, когда ты кончишь.