Страница 76 из 81
– Оля, вы, может, присядете? – Он указал на мягкий стул возле письменного стола, а сам оседлал табурет. – Значит, Макс решил принести себя в жертву? Чтобы спасти сына. Думаете, Богу угодна такая жертва?
– Я не знаю, что угодно Богу, – отозвалась Ольга устало. День только начался, а ее уже придавливало к земле. – Как мы вообще можем об этом судить? Вы же знаете: пути Господни неисповедимы… Зачем Он привел ко мне Макса? Может, как раз лишь для того, чтобы я отправила его в Кемерово? И тем спасла бы его душу. Сам бы он не решился…
– Вы это так видите? Душу спасла?
– А вы как это видите?
– Один священник говорил мне, что самый большой грех – это предать любовь. Убить ее.
– Лютеранский священник?
– Православный.
Она оглядела комнату: икон не было.
– Вы ходите в церковь, Михаэль?
– Иногда хожу. Почему – нет?
– Просто странно слышать от верующего человека, что он одобряет прелюбодеяние.
Он вскинул большие ладони:
– О, нет! Здесь нет прелюбодеяния. Макс не был женат на матери своего ребенка.
– Какая разница?
– Огромная. Их брак не был освящен церковью, мальчик не был крещен. Для церкви этот ребенок – незаконный. У него нет ангела-хранителя.
– Ужас какой-то, – пробормотала Ольга. – Хотите сказать, что он поэтому и заболел?
Михаэль покачал головой:
– Этого никто не знает – почему? Но есть такая теория, что болезнь посылается нам в наказание.
– Ему три года! За что его наказывать? За прошлые жизни? Но до меня не доходит: как человек может понять – за что расплачивается, если он этого прошлого не помнит? Вот то, что грехи отцов падают на головы их детей, это понятнее…
– Но вы здесь ни при чем, – предостерег Михаэль. – Ребенок заболел раньше, чем Макс встретил вас.
– Думаете, я этому очень рада? Я – ни при чем, значит, мне должно быть легче? Ничуть не легче.
Она встала, быстро пошла к двери, и немец тоже вскочил, бросился следом.
– Я не предложил вам чая…
– Лучше дайте мне ключ. – Она остановилась в дверях. – Или, знаете что… Пойдемте со мной. Мне может понадобиться помощь.
Ключ нашелся на гвоздике у двери – так делают в деревенских домах. Откуда это узнал Михаэль?
– А потом вы, может быть, выпьете со мной чаю? – не унимался он.
Ольга рассмеялась:
– У вас маниакальное желание меня напоить?
– Только чаем! – Он опять вскинул руки, ключи тихо звякнули, напомнив о Максе.
– Я и не сомневалась. – Она притворно вздохнула, заставив его улыбнуться. – Вы знаете, как открывать?
– Конечно. Я уже заходил. Макс просил проветривать. Неприятно возвращаться в дом, где затхлый запах.
Дважды повернув ключ, Михаэль толкнул дверь и пропустил Ольгу, которая спросила на ходу:
– Вы уверены, что он вернется?
– Он так сказал, – наивно отозвался немец.
– Ну, мало ли…
– Он еще сказал, что потому и едет на машине, чтобы привезти своего мальчика сюда.
– И Катю.
– Да, – согласился он. – И Катю. Больной ребенок не может без матери.
– С отцом ему тоже будет лучше, что бы вы ни говорили.
– Если они будут… жить в любви.
– Опять вы о любви! – отозвалась она раздраженно. – Не одной любовью жив человек. Знаете ведь: мы в ответе за тех, кого приручили.
– Да, знаю, знаю.
Отступая, Михаэль повернулся к ней лицом, мешая прочувствовать атмосферу дома, в которой как раз и растворилась любовь. Ольге представлялось, как она шагнет в настороженную тишину, как бесшумно (нарочно летние тапочки надела) пройдет по комнатам, пытаясь уловить ускользающие шаги Макса, его смех, его шепот. Притихшие модели, замершие в ожидании приказа солдаты, уснувшие орудия – все застыло в ожидании Макса. Только его руки способны оживить скульптуры, напитать их тем теплом, которое и делает искусство живым. «Джоконда» – живая, Ольга почувствовала это в Лувре. Вечная женственность, даже если это и впрямь портрет Леонардо… Парадокс половой принадлежности.
Немец мешал ей отрешиться от сегодняшнего дня, снова услышать свой стон из мастерской Макса. Тягучей болью в низу живота прочувствовать тот первый день, помучить себя воскресшими ощущениями. Чтобы кто-то другой помог справиться с наваждением, и в голову не пришло, хотя Михаэль был в двух шагах, стоило руку протянуть, и заглушила бы тоску плоти. Даже не подумалось, не то что не захотелось…
– А что вы хотели забрать? Знаете, где лежит?
– В мастерской. Пойдемте.
Там мельком взглянула на рабочий стол, еще залитый их с Максом совпавшими желаниями. Сердце торопливо отстукивало: «Бежать отсюда! Не то останусь. Затянет – не вырвусь. Он вернется, а я здесь. Пригвождена».
Резко отодвинула клеенчатый занавес: вот она. Все тело напоказ. Ничего не утаил. Даже идиот поймет, что это тело он узнавал не только глазами – руками, внутрь проник, желая постичь самую суть. Может, так и должен работать художник? Душой и плотью познать свою модель прежде, чем приступить к работе, иначе жизнь в нее не вдохнешь. Только изо рта в рот…
Вдруг ощутила, что за спиной стоит мужчина. Не произведением искусства любуется – ее оценивает. Изучает Ольгино тело, все изгибы которого полны желанием. Ей стало неловко. Быстро пошарив взглядом, нашла старую скатерть, лежавшую на станке, накинула на скульптуру.
– Беритесь, Михаэль. Она уедет со мной. Макс говорил мне, что сделал эскиз из глины. Потом собирался из камня высечь. Но я думала, что эскиз поменьше, я как-то видела его, но размеров не оценила. Тем более веса… Такой и не утащишь!
Немец все еще не решался помочь ей:
– А Макс знает?
– Макс знает, что мы расстались. Ничто не должно напоминать обо мне. Разве не так?
Чуть выпятив губы, он качнул головой:
– Но это не вы. Это его работа. Нельзя забирать ее без его согласия.
– Тогда я вынесу ее сама. – Ольга попыталась приподнять. – Тяжелая, зараза!
Михаэль отодвинул ее:
– Разрешите…
Но Ольга ухватилась за ноги:
– Давайте вместе. А то еще уроните, жалко будет.
– Я участвую в ограблении, – пропыхтел он, продвигаясь к выходу. – Россия – непредсказуемая страна. Вы показались мне такой… трезвомыслящей, – выговорил немец с трудом. – А вы – настоящая бандитка.
– Вы – мой сообщник, так что помалкивайте, Михаэль. – Она ласково улыбнулась. – Ставьте на траву.
– Она мокрая.