Страница 74 из 77
Гайки сидели насмерть — закисли от грязи и дождей. Мы навалились на ключ вдвоём, в четыре руки, всем весом, упираясь ногами в землю. Первая поддалась с визгом, будто нехотя выругавшись. За ней вторая, третья, пока все не стронулись с места — не отвернули до конца, а только сорвали, самую малость. Пот заливал глаза, мошкара с лимана лезла в лицо, в рот, липла к потной коже. Петро сопел, чертыхался на своём суржике, поминал недобрым словом и дорогу, и завод, и того конструктора, что «гайки таки придумав, шоб чесний чоловик мучився».
Вот теперь — домкрат. Петро подложил под его пятку тот самый обрезок доски — «а то в землю пиде, гэть по саму шапку», — подсунул под ось, закрутил рукоятку. Медленно, с натугой, лязгая железом, подломленный угол машины пополз вверх, пока пробитое колесо не оторвалось от земли и не повисло, чуть покачиваясь. Отвернули сорванные гайки уже легко, пальцами, стащили тяжеленное колесо — грузовое, литое, зараза, я и не думал, что оно такое неподъёмное, — отвалили в сторону.
Петро подкатил запаску. Насадили на шпильки, наживили гайки от руки, крест-накрест. Опустили домкрат — и вот теперь, когда колесо снова уперлось в землю и держалось намертво, дотянули ключом до отказа, тоже накрест, чтоб «ривно село, а то бити буде».
— Оце й усе, — Петро распрямился, кряхтя, вытер руки пучком травы. — А камеру в парк довезем, там заварю, як положено. У мене вулканизатор є, сира гума, вся приспособа.
Опустили дырявое колесо в кузов, к прочему скарбу. Я разогнулся, чувствуя, как ноет надорванная поездом спина, оглядел чёрные от грязи руки. И в углу зрения мягко всплыло:
Освоен практический навык: полевой ремонт автотранспорта (начальный уровень).
Самостоятельная замена колеса выполнена по правилам.
Незначительный бонус к взаимодействию с младшим командным и рядовым составом («рукастый командир — свой командир»).
Я усмехнулся. Свой командир, ачивка к репе с рядовым составом. Пригодится во взводе.
— Ну, командире, — Петро глядел на меня уже иначе, с уважением, вытирая руки пучком травы, — а ви хват. Другой командир стояв би збоку, покрикував, а ви — ось, в грязи по ликоть. Такого хлопци поважати будуть.
— Поехали, Петро. До темна, ты говорил.
Умылись в протоке, отскребли как могли резиновую грязь. Я натянул гимнастёрку на мокрое тело, поставил рацию обратно в кабину, между колен. Тронулись.
И степь наконец начала меняться. Ушла сухая полынная гладь, пошла земля посырее, позеленее — вербы, тополя, огороды, бахчи с уже зелёными плетями. Замелькали хутора почаще, потом — большие сёла, белёные мазанки под камышовыми и черепичными крышами, колодцы с журавлями, гуси на выгонах, важно уступающие дорогу под гудок. Народ пошёл навстречу — подводы, гружённые сеном, пешие бабы с корзинами, босоногая детвора, махавшая машине. Молдаване, украинцы, тут и там мелькало смуглое, южное; речь на обочинах мешалась — украинская, русская, и та певучая, незнакомая мне.
— Молдовани, — пояснил Петро, кивая. — Тут их бохато. Народ гарний, роботящий, вино роблять — отаке.
Водитель причмокнул, показал большой палец.
А потом за очередным поворотом, за зелёной поймой, открылся город.
Тирасполь лежал на низком левом берегу, растёкшись садами и белыми домиками, с редкими каменными зданиями в центре, с водокачкой, с колокольней старой церкви, с дымами над крышами. За ним, за широкой лентой Днестра, туманно синел уже другой берег — правый, высокий. Румынский.
Въехали в город. Улочки узкие, пыльные, мощённые где булыжником, где вовсе никак, в колдобинах и лужах. Акации, шелковицы, палисадники за низкими заборами. Базарчик на углу — бабы с молоком, черешней, ранними овощами, гвалт, торговля. Вывески — где по-русски, где на молдавском латиницей, где вовсе выцветшие, ещё, кажется, царские, с ятями. Прошла телега, прогромыхал редкий грузовик, процокала пролётка. У чайной курили поддатые мужики, провожая нас глазами. Пахло пылью, акацией, конским навозом, дымом, печёным хлебом — живой, тёплый, южный дух небольшого приграничного города, что жил своей неспешной жизнью в двух шагах от чужой земли и, кажется, давно к этому привык.
— Ну ось и приихали, — объявил Петро, сворачивая. — Зараз до казарм. Отам, на краю.
Мы выехали на окраину, где город редел, переходя в сады и пустыри, — и вот он. Военный городок. За кирпичной оградой, за воротами с красной звездой и часовым в будке, тянулись длинные приземистые здания старой кладки — алой, кое-где выщербленный кирпич, узкие окна в ряд, покатые крыши. «Красные казармы». Их так и звали, я уже знал, — по цвету кладки, что легла тут ещё при царе, под пехотный полк Российской империи. Крепкие, гулкие, на века строенные стены; широкий утоптанный плац, на котором маршировала, вскидывая ноги, коробка бойцов под зычные команды старшины; конюшни, склады, поодаль — стрельбище с валами. Флаг над штабным крыльцом. Тумба с бойцом-часовым у ворот, вытянувшимся при виде командирской фуражки.
Петро притормозил у контрольно-пропускного, заглушил мотор.
— Прибули, товарищу командире. Кировський полк. Ваш дом тепер.
Я сидел ещё секунду, глядя сквозь ворота на плац, на красный кирпич, на марширующую коробку. Вот, значит, где мне предстоит принять взвод. Вот они, Красные казармы. Я подхватил ящик рации за лямки, толкнул дверь кабины и шагнул на пыльную землю военного городка.