Страница 61 из 77
— С учебной базы, из-под Москвы, — соврал я легко, как учился. — С Разведупра. Курсы командирские заканчивал, спецподготовку. Оттуда почитай и не вылезал последний год, сидели взаперти, готовились. Так что и Москвы-то толком не видал, всё в классах да на полигоне.
— Разведупра это серьезно, — уважительно протянул Сверчков. — То-то тебя в маскировочный. Ну-ну.
Мы поели, разговорились. Ребята оказались свои, необидные, из тех служак, что рады новому лицу и байке за столом. Свирид сыпал ироничными замечаниями про начальство и снабжение, тезка травил байки про границу и румын. Под конец, когда мы уже допивали компот, Сверчков вдруг оживился:
— Слушай, Ковалёв, а ты чего сегодня вечером? Ты ж в общаге тут ночуешь? Так возьми у Гуляева увольнительную в город, чего киснуть. У нас тут знакомцы есть, морячки с торгового флота, обещали на катере покатать по заливу. Вечер тёплый, море — красота. Айда с нами!
— И девчонок, глядишь, зацепим, — подмигнул Свирид, блеснув очками. — Одесса, Коля, на девушек богата. Ты ж холост?
— Да, пока не обзавелся семьей, — подтвердил я.
— Ну вот! — обрадовался тезка. — Пока холостой — гуляй. В Тирасполе-то окольцуешься, там знаешь какие дивчины? Упругие, чернобровые, кровь с молоком, — женишься и не заметишь как. А пока — море, катер, девчата. Соглашайся!
Ну и кто бы тут отказался?
* * *
Увольнительную Гуляев подписал легко, не глядя, — ему было не до меня. Бросил только, не отрываясь от бумаг, чтобы завтра в восемь утра я как штык стоял во внутреннем дворе: полуторка на Тирасполь уходит утром, опоздаешь — жди оказии еще пару дней. И, уже вдогонку, буркнул: много не пей, командир, патрули по вечерам шастают, загребут пьяного — позору не оберёшься на первый же день. Я пообещал вести себя прилично и вышел в тёплый одесский вечер, впервые за долгое-долгое время — гуляющим, вольным человеком.
Первым делом отправился в Военторг. Магазин нашёлся в двух кварталах от штаба — низкое здание с вывеской, где за стеклом были выставлены сапоги, ремни и манекен в командирской гимнастёрке, выцветший до серости.
Внутри пахло прямо как в казарме — кожей и ваксой. За прилавком стоял пожилой продавец в сатиновых нарукавниках.
— Фуражку, — сказал я, кладя будёновку на прилавок.
— Пехотная? — Он глянул на мои петлицы, кивнул сам себе и, не дожидаясь ответа, полез на полку. — Голова какая? Пятьдесят седьмой?
— Вроде того.
Он подал мне фуражку — с малиновым околышем, с чёрным лакированным козырьком, с красной звёздочкой, — и я надел её, глянул в мутноватое зеркало у прилавка. Другое дело. Из зеркала на меня смотрел не ряженый и не беглец, а нормальный молодой командир. Гуляев был прав: будёновка и правда старила меня лет на пятнадцать, причём в неправильную сторону — в сторону Гражданской и тачанок.
— Сидит, — одобрил продавец. — Что ещё?
А вот тут я задумался всерьёз.
Чемодан Ковалёва я разобрал ещё в поезде, и разбирать было, в общем, нечего. Николай Петрович ехал к новому месту службы налегке, как ездят холостые сироты: форма, сапоги, бельё, наган, бумаги. Ни лишней вещи, ни памятной мелочи. Разве что письма, до которых у меня пока не дошла рука. Тяжело было читать чужое.
И то, что там, в чемодане, было, я брать не хотел. Не из брезгливости — просто всякий раз, доставая чужую вещь, я вспоминал полку, нож в груди и хрип. Мне и так хватало.
Бритвенный прибор его я выбросил в окно ещё на перегоне, вместе с обмылком и щёткой. Не смог. Одно дело — надеть его гимнастёрку, тут выбора не было, а другое — бриться его бритвой. Есть какая-то черта, за которую я не мог переступить.
— Бритву, — сказал я. — Опасную. И к ней всё: помазок, ремень, мыло.
Продавец выложил бритву на прилавок — золингеновскую с виду, но с советским клеймом, — раскрыл, показал жало. Я потрогал большим пальцем. Острая.
— Хорошая сталь, — сказал он. — Только править не забывайте, товарищ командир.
Дальше пошло по списку, который сложился у меня сам собой, пока я шёл сюда. Полотенце — два. Бельё — три смены, я твёрдо решил, что покойницкое донашивать не стану, хватит с меня и сапог. Портянки. Зубной порошок в жестянке и щётка. Мыло — банное и хозяйственное отдельно. Нитки, иголки, запасные пуговицы в бумажном пакетике. Планшет я все-таки решил оставить старый Ковалёвский, поэкономим деньги.
— Папиросы будете? — спросил продавец, подбивая счёт.
— Не курю.
— Возьмите, — посоветовал он неожиданно. — Не себе — угостить. В части оно первое дело. Вы же новенький у нас? Я всех командиров знаю, отовариваю не первый год.
— Новенький
Я подумал и взял две пачки. Он был прав, старик: я въезжал во взвод, где меня никто не знал, а протянутая папироса иногда говорит больше, чем три речи с трибуны под ленинским бафом.
Расплатился я из подъёмных, и денег ушло изрядно — почти сотня. Продавец увязал всё в аккуратный свёрток, перетянул шпагатом, подал через прилавок.
— Хорошей службы, товарищ командир.
Второй раз за день мне желали этого — и второй раз я не знал, что ответить.
* * *
Потом заглянул на почту. Купил конверты, марки.
— «Тим, адрес Синелобовых в Москве»
— Один трудодень!
— Плачу
Все боны отправил матери. Безо всякого сопроводительного письма и от левого человека. Обратный адрес тоже выдумал случайный. Надеюсь обычные письма досматривать еще не научились и боны дойдут — почтовый ящик я выбрал не там, где брал марки и конверты, подстраховался как мог. В Астрахани наверняка есть отделения Торгсина, а если и нет, то наверняка будет рынок, где боны можно обменять на рубли. Первый год это семье здорово поможет, а там я еще что-нибудь придумаю.
Система отреагировала на мой поступок, снова звякнула:
Достижение: «Сыновний долг».
Ты помог близким, ничего не прося взамен. Система это запомнила.
— Возвращено 10 трудодней («что отдал от сердца — вернётся»).
Я чуть не засмеялся. В игре появился кэшбэк. Больше потратил — больше вернулось…
Потом я написал Ольге.
Ей я расплывчато, тоже без подписи, сообщил, что жив-здоров, нашел хорошее место переждать жизненные трудности, про нее помню, буду иногда писать. Ответное письмо не дойдет, утруждаться не надо. Как получишь мою весточку, сожги, не храни.
* * *