Страница 49 из 77
Я бежал, пока хватало воздуха, пока не закололо в боку, — и остановился, задыхаясь, в глухом тупичке за какими-то сараями, привалился к стене. Прислушался.
Тихо. Только колокол крови в ушах. Только далёкий, затихающий свисток где-то за кварталами.
Оторвался.
Убил Сезина. Наяву, в упор, среди бела дня, при сотне свидетелей. Теперь всё. Теперь они будут рыть землю носом — у Ольги не спрячешься. Город станет капканом, который захлопывается.
Бежать из Москвы. Немедленно. Но сначала… Надо как-то замаскировать обугленный карман полушубка. Я снял шарф, что мне выдала Ольга, положил его внутрь, конец выпростал наружу, закрыв им дырку. Если пристально не разглядывать, ничего не видно.
* * *
Дальше я перешел на спокойный шаг, стал петлять по Москве, нарезая круги, пересекая собственный путь, ныряя в проходные дворы и выныривая через два квартала совсем не там, где вошёл. Проверялся на каждом повороте: замедлялся у витрин, разглядывая в отражении улицу за спиной, пропускал прохожих вперёд, сворачивал в переулок и тут же — в подворотню, выжидая, не мелькнёт ли то же лицо второй раз. Сердце понемногу переставало колотить в горло, дыхание выравнивалось, а голова, наоборот, работала всё яснее и холоднее. За мной вроде бы никого не было. Но «вроде бы» меня не устраивало, и я нарезал ещё круг, и ещё, уводя несуществующий хвост всё дальше от Смоленской, к Арбату, в тесную, кривую, обжитую путаницу переулков, где сам чёрт ногу сломит.
И там, среди этой путаницы, мне попалась на глаза вывеска. Библиотека-читальня.
Лучшего места, чтобы отсидеться, было не придумать. Я толкнул тяжёлую дверь и вошёл — с морозной, опасной улицы в тёплую, пыльную, сонную тишину, пропахшую клеем и старым деревом. Немолодая женщина за конторкой скользнула по мне равнодушным взглядом и снова уткнулась в формуляры. Никто не спросил у меня ни имени, ни документов — читальня была из тех тихих гаваней, куда всякий волен зайти погреться и почитать, и запыхавшийся бородатый гражданин в очках, снявший кепку и направившийся к стеллажам, не заинтересовал тут ровным счётом никого.
Я взял со стойки первую попавшуюся подшивку — какой-то толстый журнал, насаженный на деревянный держатель— сел в дальний угол читального зала, спиной к стене, лицом к двери, и раскрыл его перед собой. Ширма. За зелёным абажуром настольной лампы, за растопыренными страницами я был просто ещё одним посетителем, одним из десятка склонившихся над столами обычных людей. Можно было отдышаться и все взвесить.
А подумать было о чём, и в первую очередь — как, чёрт возьми, выбираться из города, который сейчас превращался в захлопывающуюся коробку. Соваться на улицу наобум, наугад, было нельзя. Мне нужна была не догадка, а точная картина — где стены капкана, а где щель.
Первым делом посмотрел новую ачивку. «Охотник стал добычей» открыл мне пассивный навык «Звериное чутьё» (ур. 1): предчувствие прямой угрозы жизни — за несколько секунд до нападения из засады, выстрела в спину, ножа в толпе система даёт короткое предупреждение. Работает вне зависимости от уровня нападающих.
Это хорошо, это полезно. Может спасти мне жизнь!
Пока я разглядывал описание ачивки, пришла вторая библиотекарша, такая же пожилая, как и первая, они начали разбирать свежую пачку газет, только что принесённую с почты, и негромко переругивались, куда всё это девать.
— Да некуда уже, Клавдия Петровна, говорю вам — стойка забита.
— Ну разложи хоть центральные пока. «Вечёрку» и «Крокодил» потом оформим.
Я снял полушубок, повесил его спинку стула. Бросил кепку на стол, подошёл к библиотекаршам — обе первого уровня, тихие служащие, безобидные, каких тут и должно быть. И спросил, стараясь, чтобы вышло буднично:
— Простите, я услышал, что пришла сегодняшняя «Вечерняя Москва»
— Есть, только не разложили ещё, — отозвалась та, что сидела на входе. — Поступление не оформлено, на руки пока не выдаём.
— Мне бы одним глазком. На последнюю страницу только, объявления глянуть. Комнату ищу, — соврал я легко, уже привычно.
Она пожала плечами, вытянула из пачки верхний номер и протянула мне, не выпуская из рук:
— Только тут смотрите, не уносите.
Я развернул газету на последней полосе, пробежал глазами колонку частных объявлений — и всё во мне подобралось. Между «продаётся швейная машина» и «меняю комнату» стояло, набранное тем же будничным петитом, что и остальное:
«Пётру Чайкину. Сообщи способ, каким ты к нам попал. Без этого никакое сотрудничество невозможно».
Я перечитал дважды, чтобы убедиться, что не мерещится. Пётр. Пётр Чайкин. Тот самый, на чьё имя я велел писать. Прошло-то всего ничего — а он уже ответил. Не отмахнулся, не выкинул письмо чокнутого в корзину, не спустил на Лубянку. Ответил быстро, чётко, по оговорённому каналу — и ровно тем тоном, каким разговаривают не с психом, а с возможным партнёром, которого прощупывают.
«Сообщи способ, каким ты к нам попал». Он не про радио спрашивал и не про будущее. Он спрашивал про письмо — как оно, запечатанное, легло на стол в его приёмной, за спиной у секретаря, мимо всей охраны, мимо Поскрёбышева с его регистрационными журналами. Его это грызло, не давало покоя, и он ставил условие: сначала объясни, как ты оказался в здании Совмина, а уж потом поговорим. Логично. Дыра в собственной обороне пугала его больше, чем все мои пророчества.
Я вернул газету библиотекарше, кивнул, отошёл к своему столу в дальнем углу и сел, глядя перед собой невидящими глазами.
Ответить ему я все-равно сейчас не могу — доступа к радиостанции у меня все-равно не было. Да и до последней пятницы февраля, установленной даты связи, еще целых 8 дней. Что-нибудь да придумаю.