Страница 4 из 14
В промежутках перескакивали на другое: охоту, яхты и новые машины; школы, в которые «все хотят, но не всех берут»; врачей, которые реально лечат, а не делают вид.
Иногда проскальзывало и более личное: жена решила «поискать себя» и уехала на Бали, партнёр тихо вынес полкассы, проблемы с детьми.
Новые лица за этим столом появлялись редко. Если кого-то приводили, то для остальных это уже был знак: человек прошёл некий невидимый фильтр. Сначала — личный, у того, кто его тащил. Потом — общий: один-два вечера в роли «наблюдаемого объекта», когда его как бы не допрашивали, но слушали каждое слово. Как он говорит о деньгах — с жадностью или с уважением? Как о семье — с презрением, жалостью к себе или с нормальной усталой иронией? Как о людях, которые ниже по статусу — сквозь, сверху или всё-таки по‑человечески?
Те, кто пытался зайти с понтами, долго не задерживались. Здесь не впечатляли ни фамилии на обложках журналов, ни рассказы о «девочках, которые сами вешаются». Тут ценили другое: умение держать удар, не ныть и не врать хотя бы на этом квадратном метре пространства.
Клуб жил по своим негласным правилам. То, что говорилось за этим столом, оставалось за этим столом. Можно было признаться в том, чего не скажешь партнёрам, жене, иногда даже самому себе: в страхе обанкротиться, в зависти к более успешным друзьям, в том, что хочется всё бросить и уехать в деревню. Можно было признаться в измене и не получить в ответ лекцию о морали. Максимум — пару шуток и прямой вопрос: «Тебе легче стало, нет?»
Иногда здесь бывали «громкие» люди, но в этих стенах фамилии обесценивались. Все становились просто мужиками, которые по пятницам спасались от собственного успеха и его побочных эффектов: бессонницы, адреналиновой зависимости, ломки по контролю.
Антон любил это место именно за это: можно было снять костюм «идеального хозяина жизни» и остаться таким, какой ты есть на самом деле — уставшим, злым, иногда растерянным.
Антон вошёл позже остальных. Виски в бокалах уже плескался, сигары дымили, смех стоял густой, уверенный, чуть усталый. Мужики разговаривали так, как будто у всех всё отлично, и только иногда в паузах между шутками выползало: «задолбался», «опять ссора», «да, брат, держись».
— О, живой, — Артём первым заметил его, поднялся навстречу. — Я уж думал, тебя там кастрюлей добили.
Антон усмехнулся:
— Пока только словом. Но это, знаешь, больнее.
Мужики засмеялись. Кто-то хлопнул его по плечу — не по‑доброму, а по‑своему, с мужским одобрением, мол, ты ещё держишься, значит, свой.
Антон взял бокал, сделал большой глоток. Виски обжёг горло и медленно потёк вниз, раскручивая внутри тугой узел.
— Ну что, рассказывай, — Артём откинулся в кресле, устроился рядом. — Как твой домашний сериал называется на этой неделе? «Брак. Сезон третий. Новые серии»?
— «Ад подмосковный», — отрезал Антон.
— Ага, — Артём кивнул. — Опять тарелки, маты, слёзы?
— Тарелка была, — Антон ухмыльнулся краем рта. — Разлетелась красиво, как в кино. Дети, естественно, всё слышали. Я говно. Она жертва. Дом — тюрьма. Ну, классика жанра.
— Кто первый начал? — лениво спросил кто-то с другого конца стола.
— Посуда, — ответил Антон. Мужики заржали.
— Ладно, — Артём поднял ладонь. — Шутки шутками. Что там реально? Ты как? В прошлый раз говорил, что уже на грани.
Антон помолчал, глядя сквозь стену дымка на огни города. Обычно он не любил расшаркиваться про личное. Но сегодня внутри всё и так было наружу — после кухни, сообщений Алёны, бешеного монолога в машине.
— Я заебался, — сказал он просто. — По‑другому не скажешь. Я прихожу домой — и меня встречают не люди, а претензии. Всё неправильно. Всегда. Я либо мало работаю, либо много. Либо мало дома, либо слишком часто с телефоном. Я не помню, когда в последний раз зашёл и просто… сел. Без разбора полётов.
— Ну так заведи себе вторую жизнь, — фыркнул кто-то. — Как нормальные люди. Есть семья, есть запасной аэродром. Душа отдыхает.
Артём посмотрел на говорившего, потом на Антона.
— У него уже был аэродром, — сказал он. — И не один.
— Было дело, — Антон пожал плечами. — Не помогло. Это не аэродром, это так… — он поискал слово. — Зарядка телефона. На ночь. Утром всё равно разряжается.
— А я думал, ты с этой… как её… — Артём щёлкнул пальцами. — Которая у тебя полгода висела на хвосте. Ресницы, сиськи, вот это всё. Мне казалось, ты прям ожил.
Антон хмыкнул.
— Я и ожил. На время. Это было… знаешь… — он сжал и разжал пальцы. — Как вспомнить, что ты ещё живой, что с тобой можно говорить не про подгузники и кружки. Чтобы не забыть, как это вообще делается.
— А подружка? — не отставал Артём. — Она-то что? Я помню, как ты приходил, глаза горели, как у студента.
— Подружка решила, что если я её трахаю, то это автоматически даёт ей абонемент на место жены, — отрезал Антон. — Стала предъявлять: «Ты говорил, что уйдёшь от неё, ты обещал». Я ей честно сказал: у меня двое детей, большой дом и бизнес. Я не собираюсь всё это взрывать ради чужих ресниц. Она обиделась. Ушла. Нашла себе другого.
— И правильно, — кто-то вставил. — Тут главное — не путать физкультуру с любовью.
Снова смех. В нём было и облегчение, и какая-то общая мужская усталость. Все за этим столом так или иначе проходили через версии одного и того же: жена/бывшая/любовница/дети/адвокат/психолог.
— Слушай, а Алёна знает про ту? — спросил Артём тише, повернувшись к нему боком.
Антон посмотрел на него:
— Если и догадывается, то молчит. Мы же приличные люди, у нас свои игры. Она не задаёт лишних вопросов, я не выкладываю грязь на стол. Хотя при желании могла бы найти всё, конечно. Женщины, если хотят, находят.
— Женщины всё чувствуют, — отозвался кто-то. — Просто иногда делают вид, что нет.
— Ну, — Артём повёл плечом, — значит, Алёна тоже не святая. У тебя ж звоночки были.
Антон фыркнул:
— У меня был звонок. Один. В виде фотки из клуба какого-то, где она с подружками, шампанское, танцы. Потом её стошнило в два часа ночи, я забирал её из туалета. Больше она не экспериментировала. Ей проще сделать вид, что она жертва. Роль выучена.
Он услышал в собственном голосе горечь и понял, что устал даже от самого себя.
Артём немного помолчал, крутя бокал в пальцах.
— Ты развод всерьёз рассматривал? — спросил он наконец.