Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 8 из 108

стоило всё это затевать и на что-то надеяться.

***

Следующим утром я просыпаюсь вялая и разбитая. Как всегда одна в спальне. Стрелки уже

подходят к девяти, Захар на работе, а я не могу заставить себя встать. Лежу и зачем-то

вспоминаю своё детство.

Когда мне было неполных четыре года, мама отдала меня на подготовительные занятия в

академию хореографии. Я была единственной девочкой в семье, и она очень хотела, чтобы я

пошла по её стопам. Мне не очень нравились эти занятия, я посещала их с неохотой и от того,

наверное, не блистала. Мой старший брат Арсений тогда пошёл в школу, причём достаточно

подготовленный: хорошо читал, решал трехзначные примеры и знал таблицу умножения. Папа очень

гордился его способностями, привлекал в различные олимпиады и конкурсы. Арсу легко давалось

обучение, в начальных классах он откровенно скучал, несмотря на то, что программа в гимназии

была довольно сложной. Когда же пришла моя очередь подготавливаться к поступлению, отца

ждало полное разочарование. Я хорошо выучила алфавит ещё в пять, его я учила на слух, а вот

визуально могла легко спутать похожие по написанию буквы. Легко заучивала стихи и песенки,

что слышала, но читала откровенно плохо. С письмом у меня тоже не ладилось — путала буквы,

пропускала, сбивалась и быстро уставала.

«Моколо» — так меня прозвал брат, когда дразнился. Он услышал, как я занималась с

репетитором и читала. У меня не получалось прочитать слово «молоко», я путала слога. Шло

время, занятия не приносили результатов, и я всё так же оставалась «Моколом». У отца для

меня находились словечки покрепче: «глупая», «бездарь», «бестолочь». Чуть позже сдался и мой

репетитор. Женщина деликатно объяснила моим родителям, что мне нужен другой специалист. Как

минимум дефектолог…

Отец был в полном шоке от одного только предположения, что его ребёнок — дислексик. Первые

годы обучения я редко посещала школу. Да, в гимназию я поступить не смогла, меня определили

в обычную школу, где я всё равно сильно отставала в программе. Меня таскали по врачам,

возили в Европу, где гораздо раньше начали изучать эту болезнь. Первое, что выяснилось — мой

недуг не был связан с наследственностью. Ещё бы! Отец выбирал себе жену способную,

талантливую, с идеальной родословной. Я же вышла с «дефектом» из-за сложных родов и

послеродовой травмы.

На западе к дислексии относятся проще. Детям, даты особые привилегии — они могут не сдавать

письменные экзамены, их обучение построено на аудиопрограммах и другой визуализации. У нас

же всё гораздо сложнее. Специально разработанных программ в то время не было, индивидуальный

курс для меня был разработан западными специалистами. Не могу сказать, что было легко, но и

не так сложно, как раньше. Меня перевели на домашнее обучение, я вполне хорошо усваивала

материал на слух, но так и осталась для отца бестолочью.

На самом деле никто не запрещал мне учиться в обычной школе. На домашнем обучении настоял

мой отец, чтобы никто из его драгоценного окружения не узнал, что его дочь «бракованная».

Поэтому у меня толком не было друзей. Даже брат, который, узнав о моей специфичной проблеме,

перестал меня дразнить, — был на четыре года старше меня, и у нас находилось мало тем для

общения. Лишь когда я вышла замуж за Захара всё изменилось. У меня появились друзья и много

знакомых, я стала полноценной частью общества, но в то же время… оторвана от него.

Сейчас я неплохо читаю, пусть не бегло, но благодаря всем упражнениям, которыми я

занималась день ото дня, вполне приемлемо. Помню, как брала в руки книгу, параллельно

включала аудиозапись и бегала глазами по строчкам. Запоминала написание, что в дальнейшем,

спустя время принесло свои плоды.

Захар не знал о моей проблеме, когда я выходила за него замуж. Наверное, это глупо,

скрывать подобное от человека, с которым собираешься жить бок о бок. Мама пыталась объяснить

своему мужу, что Грушевские должны быть в курсе, но и тут папа решил поступить по-своему.

Так Захар Грушевский — единственный наследник многомиллионного состояния — получил себе в

жёны кота в мешке.

Когда я нервничаю или слишком эмоционально возбуждена, то читать и писать для меня

становится практически нереальной задачей. Когда я выходила замуж, волнение пронизывало меня

до кончиков пальцев. Приятное трепетание в груди мешало сосредоточиться, и, подписывая бланк

о регистрации брака, я не смогла разобраться в строчках и поставила роспись в графе своего

мужа. Захар тогда перевёл всё в шутку и попросил подготовить нам новый. Никто ничего не

понял. Только отец смотрел на меня с нескрываемым стыдом и разочарованием.

Захару я призналась спустя месяц нашего брака. У нас случился небольшой казус, когда он

попросил меня проверить список продуктов, что был записан на листке размашистым неровным

подчерком, который я не смогла разобрать.

— Знаешь, я понимал, что здесь что-то не то… — протянул он тогда задумчиво. — Но я больше

склонялся к тому, что у тебя дальнозоркость. Ты весь абсолютно нормальная, то есть… — он

запнулся, осознав, что мог меня обидеть. — Я имел в виду…

— На слух я воспринимаю информацию гораздо быстрее, — ответила я тогда, уже закалённая к

подобной реакции.

Если изначально Захар не принимал позицию отца по поводу моей безработицы, то после моих

откровений, согласился с ним и решил, что мне действительно лучше не работать. Этой позиции

он придерживается и сейчас, а я на стены лезу от безделья.

Пролежав в постели больше часа, я, наконец, заставляю себя встать. Взгляд невольно

устремляется к урне, куда я бросила свои смятые эскизы. Пусто… Папки тоже нигде не видно.

Сейчас я жалею о своём отчаянном порыве, но, видимо, поздно…

Неужели Захар всё выбросил?