Страница 8 из 108
стоило всё это затевать и на что-то надеяться.
***
Следующим утром я просыпаюсь вялая и разбитая. Как всегда одна в спальне. Стрелки уже
подходят к девяти, Захар на работе, а я не могу заставить себя встать. Лежу и зачем-то
вспоминаю своё детство.
Когда мне было неполных четыре года, мама отдала меня на подготовительные занятия в
академию хореографии. Я была единственной девочкой в семье, и она очень хотела, чтобы я
пошла по её стопам. Мне не очень нравились эти занятия, я посещала их с неохотой и от того,
наверное, не блистала. Мой старший брат Арсений тогда пошёл в школу, причём достаточно
подготовленный: хорошо читал, решал трехзначные примеры и знал таблицу умножения. Папа очень
гордился его способностями, привлекал в различные олимпиады и конкурсы. Арсу легко давалось
обучение, в начальных классах он откровенно скучал, несмотря на то, что программа в гимназии
была довольно сложной. Когда же пришла моя очередь подготавливаться к поступлению, отца
ждало полное разочарование. Я хорошо выучила алфавит ещё в пять, его я учила на слух, а вот
визуально могла легко спутать похожие по написанию буквы. Легко заучивала стихи и песенки,
что слышала, но читала откровенно плохо. С письмом у меня тоже не ладилось — путала буквы,
пропускала, сбивалась и быстро уставала.
«Моколо» — так меня прозвал брат, когда дразнился. Он услышал, как я занималась с
репетитором и читала. У меня не получалось прочитать слово «молоко», я путала слога. Шло
время, занятия не приносили результатов, и я всё так же оставалась «Моколом». У отца для
меня находились словечки покрепче: «глупая», «бездарь», «бестолочь». Чуть позже сдался и мой
репетитор. Женщина деликатно объяснила моим родителям, что мне нужен другой специалист. Как
минимум дефектолог…
Отец был в полном шоке от одного только предположения, что его ребёнок — дислексик. Первые
годы обучения я редко посещала школу. Да, в гимназию я поступить не смогла, меня определили
в обычную школу, где я всё равно сильно отставала в программе. Меня таскали по врачам,
возили в Европу, где гораздо раньше начали изучать эту болезнь. Первое, что выяснилось — мой
недуг не был связан с наследственностью. Ещё бы! Отец выбирал себе жену способную,
талантливую, с идеальной родословной. Я же вышла с «дефектом» из-за сложных родов и
послеродовой травмы.
На западе к дислексии относятся проще. Детям, даты особые привилегии — они могут не сдавать
письменные экзамены, их обучение построено на аудиопрограммах и другой визуализации. У нас
же всё гораздо сложнее. Специально разработанных программ в то время не было, индивидуальный
курс для меня был разработан западными специалистами. Не могу сказать, что было легко, но и
не так сложно, как раньше. Меня перевели на домашнее обучение, я вполне хорошо усваивала
материал на слух, но так и осталась для отца бестолочью.
На самом деле никто не запрещал мне учиться в обычной школе. На домашнем обучении настоял
мой отец, чтобы никто из его драгоценного окружения не узнал, что его дочь «бракованная».
Поэтому у меня толком не было друзей. Даже брат, который, узнав о моей специфичной проблеме,
перестал меня дразнить, — был на четыре года старше меня, и у нас находилось мало тем для
общения. Лишь когда я вышла замуж за Захара всё изменилось. У меня появились друзья и много
знакомых, я стала полноценной частью общества, но в то же время… оторвана от него.
Сейчас я неплохо читаю, пусть не бегло, но благодаря всем упражнениям, которыми я
занималась день ото дня, вполне приемлемо. Помню, как брала в руки книгу, параллельно
включала аудиозапись и бегала глазами по строчкам. Запоминала написание, что в дальнейшем,
спустя время принесло свои плоды.
Захар не знал о моей проблеме, когда я выходила за него замуж. Наверное, это глупо,
скрывать подобное от человека, с которым собираешься жить бок о бок. Мама пыталась объяснить
своему мужу, что Грушевские должны быть в курсе, но и тут папа решил поступить по-своему.
Так Захар Грушевский — единственный наследник многомиллионного состояния — получил себе в
жёны кота в мешке.
Когда я нервничаю или слишком эмоционально возбуждена, то читать и писать для меня
становится практически нереальной задачей. Когда я выходила замуж, волнение пронизывало меня
до кончиков пальцев. Приятное трепетание в груди мешало сосредоточиться, и, подписывая бланк
о регистрации брака, я не смогла разобраться в строчках и поставила роспись в графе своего
мужа. Захар тогда перевёл всё в шутку и попросил подготовить нам новый. Никто ничего не
понял. Только отец смотрел на меня с нескрываемым стыдом и разочарованием.
Захару я призналась спустя месяц нашего брака. У нас случился небольшой казус, когда он
попросил меня проверить список продуктов, что был записан на листке размашистым неровным
подчерком, который я не смогла разобрать.
— Знаешь, я понимал, что здесь что-то не то… — протянул он тогда задумчиво. — Но я больше
склонялся к тому, что у тебя дальнозоркость. Ты весь абсолютно нормальная, то есть… — он
запнулся, осознав, что мог меня обидеть. — Я имел в виду…
— На слух я воспринимаю информацию гораздо быстрее, — ответила я тогда, уже закалённая к
подобной реакции.
Если изначально Захар не принимал позицию отца по поводу моей безработицы, то после моих
откровений, согласился с ним и решил, что мне действительно лучше не работать. Этой позиции
он придерживается и сейчас, а я на стены лезу от безделья.
Пролежав в постели больше часа, я, наконец, заставляю себя встать. Взгляд невольно
устремляется к урне, куда я бросила свои смятые эскизы. Пусто… Папки тоже нигде не видно.
Сейчас я жалею о своём отчаянном порыве, но, видимо, поздно…
Неужели Захар всё выбросил?