Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 63 из 88

Глава 21

Утром меня снова разбудил Лэрик, взъерошенный, весёлый и удивлённый.

— Слушай, ты что.. это ты делал у меня чертежи на физиономии⁈ Кровью⁈

— Ага, — сказал я, пытаясь проморгаться.

Мой пижонский пиджак небесного цвета валялся на кресле, а штаны и рубашка оказались такими помятыми, будто их кто-то жевал, выплюнул — и они так и засохли. Но чувствовал я себя просто прекрасно, разве что поспал бы ещё часок.

— И на тебе чертежи⁈ — то ли ужаснулся, то ли восхитился Лэрик. — Когда ты успел?

— Они сработали, — сказал я. — И ты тоже чувствуешь?

— Похоже на то, — Лэрик взглянул на себя в зеркало. — Но теперь-то мне можно умыться, а? А то я Глейзу испугаю. Как язычник или дикарь какой-то..

— Угу, — сказал я. — Мне тоже надо.

— Тебе передали, — сказал Лэрик и кивнул на чемодан, стоящий у двери в спальню. — Надеюсь, никто не вздумал обыскивать твои вещички.. хотя я бы не удивился, если бы всё-таки. Как думаешь, Шельд передал что-то волшебное?

— Волшебные штаны и чистую рубашку, — сказал я. — Посмотри на меня! Такой вид, будто я в канаве спал после попойки.

— Слишком чистый для канавы, — возразил Лэрик. — А штаны с рубашкой я бы тебе нашёл, Шельду и утруждаться не стоило.

Я присел на корточки и открыл чемодан.

Нет, там реально было чистое бельё. Но не только.

Мамин подарок, старая книжка «Приключения трёх перелесцев на Чёрном Юге». И мой блокнот мой для этюдов. У меня аж горло перехватило. Шельд всё понимал. Вообще всё.

Я взял в руки книжку и поднёс к лицу. От неё пахло старым домом на улице Святого Иля. И мамой, мамиными духами почему-то. Я открыл — и из книги выпорхнул листок.

Мамины каракули. У неё ужасно смешной почерк, особенно когда она пишет второпях или волнуется. Никогда ни с кем не перепутаешь.

«Малыш, твой отец мне всё рассказал. Я тревожусь, но горда за тебя, благослови тебя Господь на новом пути. Ни о чём не беспокойся, дома всё хорошо. Мы обязательно увидимся. Мама». И солнышко с глазками и широкой улыбкой.

Как она мне на записках рисовала, с которыми присылала в Приют Благочестивой Молодёжи домашнее печенье и яблоки.

Да, мамочка. Это твоя записка, точно твоя, я понял. А ещё я понял, что ты уверена: у меня всё в полном порядке. Что я как будто в Приюте, что мы тут хором поём благочестивые песни, хоть и не у костра.

«Спасибо, отец», — подумал я. Потому что Шельд, значит, записку у неё взял, а волновать её не стал.

Но сам-то он.. он сам же должен был хоть словечко мне написать? Ну должен же!

Я потряс книжку. Ничего не вытряхнул.

— Блокнот посмотри, — посоветовал Лэрик.

Мне показалось, что он тоже всё понимает.. ну, чувствует, по крайней мере.

Я взял блокнот — и Дар отозвался, не жаром, а будто кто тронул светлую струну в душе. Я встряхнул и полистал. Ничего не выпало, но что-то странное мелькнуло между чистыми страницами.

Я листанул ещё разок — нашёл. Шельд написал записку прямо внутри блокнота. Такими буквами — каждая заглавная словно сдвоена — будто ему привычнее на мёртвых языках писать, чем на современном.

«Молодец. Впечатлён. Действуй и впредь так же: осторожно, но решительно. Наш общий друг передаст тебе мой подарок, как только сможет. Возьми тетрадку с собой. Говорят, там, на Золотом мысе, красивые виды, как раз для этюдов акварелью. Буду рад взглянуть на твои рисунки, когда ты вернёшься, Воронёнок».

Воронёнок, подумал я. То ли он уже в курсе нашего ночного приключения — а ведь может быть, что и в курсе.. то ли это он сам где-то в публичном месте меня так назвал.

Белый Воронёнок. Вот и у меня кличка, как у ведьмака.

И мои чертежи на нас с Лэриком, Шельд, значит, одобрил. Если впрямь знает. Хорошо.

— А общий друг, — сказал я тихонько вслух, — это ты знаешь, кто.

Лэрик кивнул.

— Лео, — сказал он без звука, одними губами. И громче: — Хорошо рисуешь, кстати. Эти сухие травинки и паутина — отличные просто. А почему Шельд хочет, чтобы ты взял блокнот?

— Не знаю, — сказал я. — Но я возьму. Ну.. на память. Виды рисовать.

И улыбнулся. Шельд будто кусочек силы мне в блокнот засунул. Светлая струна.

— Ладно, — сказал Лэрик. — Это всё равно не годится. Тебе сейчас костюм принесут. Сегодня ж этот благотворительный бал в Городском Собрании, чтоб ему сгореть.. надо быть по форме. Там упырей будет валом.. газетёры, из радиокомитета репортёры, кураторы, Преподобные.. вся эта плесень. Жратва должна быть правильно и красиво сервирована, бездна!

— Да что ты сквернословишь-то, как ведьмак⁈

— Приличных слов не хватает, — мрачно сказал Лэрик. — Опять старшая есть не сможет.. ну, конечно, если ты нас немножко не прикроешь.

— Мне, наверное, ехать нельзя, — вякнул я.

— Можно! — возмутился Лэрик. — Или пусть сами едут на этот поганый бал, чтоб им лопнуть. Не спорь, пожалуйста. Пойдём к Глейзе, поглядим, живы они там или убили друг друга этой ночью.

Не убили. Вид у них был какой-то одновременно весёлый и встревоженный, взвинченный какой-то, напряжённый.

Глейза сияла. То, как она мерцала вчера, просто в счёт не шло: благодать окружала её звёздным туманом, ощущалась в воздухе, как солнечный свет, как запах ландышей или сирени. Рошер смотрел на неё, словно на нерукотворный образ.

— Все живы, уже хорошо, — удовлетворённо заключил Лэрик.

— Глейза не сердится и не огорчается, — сказал Рошер с предельно счастливой и дурацкой улыбкой.

— Ага, — сказала Глейза. Всё с той же тревожной взвинченностью в тоне. — Я его бью. И как-то держимся. Но вы видите?

— Рошер, — сказал я, — ты как?

Он встряхнулся, как птица, провёл ладонями по лицу — очнулся.

— Лучше, — сказал почти нормальным тоном. — Намного.

— Цепляться и хныкать — пытается, — вздохнула Глейза. — Если огреть подушкой — приходит в себя. Но нельзя же его лупить всё время!

— На него Валиен хорошо действует, — хихикнул Лэрик. — С собой берите.

Рассмеялись оба. Как будто не совсем ужасно.

— Может, он привыкнет, — сказал я. — Ты как думаешь, Рошер: привыкнешь?

Рошер пожал плечами, улыбаясь.

— Тяжело привыкнуть, когда рядом Звёздная Дева. Сердитая. Не знаю, — и взглянул на нас с Лэриком странно. Не совсем ошалевший взгляд всё-таки — и тоже тревожный. — Ну что мне делать, а, парни? Если она всегда сияет! А когда ей хорошо — она прямо ослепительно сияет, её обнимать — как солнце в руках держать..

— Дуралей ты, — грустно сказала Глейза.

— Только не хнычь, только не клянчи, — сказал Лэрик. — Мы выкарабкаемся.

— Вы нас днём одних не оставляйте, — сказал Рошер. — С вами я отвлекаюсь немного.