Страница 10 из 88
Глава 4
Они пришли со мной спать! Неожиданная радость.
И эта Брошка, бесцеремонная нахалка, прямо на голову ко мне залезла, лапами потопталась и улеглась, как мягкая меховая шапка. И мне было страшно пошевелить головой: вдруг она уйдёт.
А ещё пришла кошечка особой породы, тоненькая, узенькая, горбоносая. Шёрстка у неё совсем коротенькая и гладкая, как бархат, тёмно-золотистого цвета. Прошла так мягонько, деликатно, забралась ко мне на грудь и стала со мной разговаривать. Тихонько. «Аур-р, — говорит. — У-у, аур-р.. мне-е..у-у..» — и в глаза заглядывает.
Я её гладил и объяснял, что по-кошачьему понимаю ещё хуже, чем древний язык Лугоземья — и она поняла в конце концов. Вытянулась на мне стрелочкой и задремала.
А библиотечная рыжая так и не пришла. И четвёртая незнакомая кошка не пришла. Гордячки, не стали знакомиться. Но всё равно, Брошка и худенькая мне очень помогли. От них, тёплых, добрых, живых, у меня успокоились слегка нервы и в сон заклонило. Если бы не кошки, я бы промучился полночи — тоска душу жгла. Но кошки полечили.
Но на сны кошки не действовали. Сны мне снились просто жуткие, совсем меня измучили. Снилось, как мама плачет — это очень тяжело, но понятно. А остальное..
Ужасный какой-то цех снился. Вроде того, что у отца, на заводе «Роза-мотор» — где собирают двигатели моторов, металлические корпуса.. только тут работяги в спецовках варили сваркой металлические гробы, собирали куски железных тел.. заваривали в металлические клетки голые белые человеческие черепа.. Я вздрыгнулся, Брошка убежала, но худенькая осталась. Я её к себе прижал — живая, живая, тёпленькая, живая! — и почти сразу снова задремал, тянуло в сон, как в тяжёлую воду. И увидел, будто сижу в библиотеке Шельда — или даже в нашей школьной библиотеке, но подоконник как в башне, окно стрельчатое, а за ним бегучая луна. И парень моего возраста примерно, лицо белое, не бледное, а прямо белое и полупрозрачное, как матовое стекло, глаза тёмно-вишнёвые, гладит с той стороны стекло белой полупрозрачной ладонью, смотрит так.. Будто мы давным-давно знакомы и он за меня боится, жалеет.. И вдруг у него из угла глаза стекает капля чёрной крови, течёт по щеке..
Очнулся — сижу в кровати, обнимаю худенькую. И она мне в шею трык-трык, трык-трык — и лапами с коготками перебирает, колется. Вокруг шикарная спальня, кровать широченная, очень удобная, окно прикрыто шторами, темно и прохладно — а я весь мокрый и трясёт меня.
Жар во мне стоит. Дар этот, проклятье моё. Наполняет целиком. И из-за этого Дара я всё понимаю, слишком хорошо как-то понимаю, как сны понимать не полагается.
Что парень этот, которого я видел в окне, давным-давно умер.
И что он вроде предупредить меня пытается, мёртвый. То ли предостеречь, то ли что. И хоть он нежить из-за Межи и адская тварь, почему-то не злой.
Или прикидывается, что не злой. Но вообще-то мне раньше нежить не снилась так, что это почти не сон. Будто ад пытается выйти на связь. И я от этого так устал, будто не спал, а воз кирпичей разгрузил.
Я в обнимку с кошкой подошёл к окну и шторы раздвинул. Уже раннее утро брезжило, холодное, сырое, неуютное.. но всё равно.. красота! Спальня выходит прямо на руины стены, а дальше заросший парк. Так красиво, при всём осеннем неуюте, что сердце щемит.
Вот смотри: тебе эта красота — за то, что тебя будут учить на инквизитора. И за то, что тебе воевать с адом. Учиться не впадать в панику и истерику, а вот это всё понимать и различать. Разбираться даже во сне, кто это пытается до тебя достучаться. Либо он тебе незнакомый друг и помочь хочет, либо адская тварь и приготовил ловушку. И вот у тебя учебник с защитой: кто это был, голодный дух? Или вампир? Или просто призрак? Какая от него полагается роза или звезда?
Мёртвого я видел только один раз в жизни, с год назад. Тяжёлая история, на самом деле. Какого-то жалкого и несчастного деда, явного пропойцу, ещё и хромого калеку, на нашей улице сбил мотор — и пока ждали карету скорой помощи, пока жандармы расспрашивали трясущегося водителя, я увидел, как мёртвый встал. Призрачный слабо светящийся силуэт отделился от скомканного тела и выпрямился, как не стоял при жизни. Наверное, только в молодости у него была такая стать. И я видел, как он стоял, задрав лицо, на окровавленном асфальте — и белый свет пал на него прямо с небес, а дух шагнул и растворился в этом свете.
Единственный случай, когда Дар доставил мне радость. Ну вот, увидел же я своими глазами, как Господь забрал несчастную душу в рай в неизречённом милосердии выше справедливости. Я очень сильно порадовался за бедного деда, свечу ему сходил поставить. Пусть ему на лоне Господнем будет лучше — на нашем свете ему точно было плохо.
Но это был совсем другой случай. И совсем другой мёртвый, не из кошмарного сна.
— Скажи, киса, — спросил я шёпотом, — мне ведь надо рассказать Шельду? Про парня-нежить?
— Ау-у! — сказала худенькая и ткнула меня головой в подбородок.
— Наверное, ты права, — сказал я. — Не буду говорить пока. Надо учиться разбираться самому. Не хватать взрослых за рукава. У него и так хлопот полон рот.
Я никому ничего не сказал.
Вставало семейство Шельда поздно. Я уже успел здорово проголодаться, я к тому времени, когда моя новая семья собралась в столовой, обычно уже на втором уроке сидел. А в замке с раннего утра что-то делала только прислуга.
Как тени. Не видно и не слышно.
Тётя Ириса совсем не такая. Когда она прибирается или гремит посудой в кухне — об этом в курсе все обитатели квартиры. И о её мнении по самым разным вопросам, от политики до воспитания детей — тоже все в курсе. И меня она норовила поймать и воспитывать при каждом удобном случае. А тут..
Горничная скользнула со стопкой одежды. И замерла, увидев, что я уже не сплю, а книжку читаю.
— Бельё мессира.
Не глядя. Тихо.
— Спасибо, — сказал я. — Положите сюда, пожалуйста.
Положила и выскользнула бесшумно.
Вчера, за ужином — тени. Сегодня утром те, кто убирает дом — тени. Никто не смотрит, никто не пытается разговаривать. Такие тихие, что в этом есть жуть какая-то.
Вот и на завтрак меня позвал этот.. мажордом или кто он тут.
— Завтрак, мессир.
Тихо. В полупоклоне таком. Ни единого лишнего звука.
Они же совершенно обыкновенные люди! Ничего такого особенного я от них не чувствую. Что ж они так себя ведут, будто сами призраки? Это этикет такой? Или они боятся? Или что?