Страница 9 из 119
Он остановился. Воздух в сарае загустел. Его темные глаза опасно сузились. Я ожидала чего угодно: что он схватит меня, выволочет отсюда, прикажет заколотить сарай. Но он молчал, изучая меня так, словно видел впервые.
— Убирайся отсюда. Немедленно, — наконец приказал он.
Но я не сдвинулась с места. Я просто стояла, глядя ему в глаза, и отрицательно качала головой. Страх сжимал внутренности ледяными тисками, но клятва, данная моему нерожденному сыну, была сильнее. Этот сарай был моей единственной надеждой. Я не могла его отдать.
Мое тихое упорство, мой безмолвный бунт, казалось, озадачили его больше, чем любая истерика. Он ожидал слез, мольбы, подчинения. А получил упрямый, хоть и испуганный, взгляд.
Он еще раз обвел сарай тяжелым взглядом, задержавшись на моих перепачканных сажей руках и решительно сжатых губах. Что-то в его лице дрогнуло. Может, презрение. А может, что-то еще, чего я не смогла разобрать.
— Хорошо, — неожиданно произнес он. И от этого простого слова я чуть не лишилась чувств. — Играй в свои игры.
Он развернулся так же резко, как и появился. Уже у самой двери он обернулся, и его взгляд был холоднее зимней ночи.
— Но, если из-за твоих… причуд, пострадает ребенок, я с тебя шкуру спущу. Запомни это.
16-19
Когда тяжелая дверь сарая за ним захлопнулась, я еще несколько секунд стояла не дыша, вслушиваясь в удаляющиеся шаги. Воздух, казалось, все еще вибрировал от его присутствия. Я прислонилась к холодной каменной стене, чувствуя, как дрожат колени. Он разрешил. Нехотя, с презрением, с завуалированной угрозой, но — разрешил.
Его последние слова — «если из-за твоих… причуд, пострадает ребенок, я с тебя шкуру спущу» — не пугали, а отрезвляли. Он тоже видел в этом ребенке нечто важное. Не сына, нет. Наследника. Собственность. И пока я носила эту собственность, я была под его своеобразной, жестокой защитой. Это был мой единственный щит и моя главная уязвимость.
Я глубоко вздохнула, отгоняя остатки страха, и вернулась к котлу. Ярость, холодная и звенящая, придавала сил. Играть в свои игры? Хорошо, лорд Арден. Поиграем.
Процесс был долгим и утомительным. Щелок, который я получила накануне, нужно было смешать с жиром в правильных пропорциях. Я работала на интуиции, на мышечной памяти из прошлой жизни, когда варила свое первое мыло на крошечной кухне, мечтая о маленьком магазинчике. Кто бы мог подумать, что этот скромный навык станет моим единственным оружием в аду.
Через несколько часов мутная, жирная жижа в котле начала густеть. Я помешивала ее, пока рука не онемела, а затем оставила остывать, накрыв старой мешковиной. На следующий день, едва дождавшись, пока Лея уйдет по своим делам, я снова была в своем тайном убежище.
Масса в котле застыла. Она была некрасивой, серо-коричневой, с желтоватыми разводами. Я взяла старый нож и с усилием вырезала кусок. Он был плотным, жирным на ощупь и пах не травами или цветами, а просто… чистотой. Той самой едкой, щелочной чистотой, которая предшествует любому аромату.
Я нарезала всю массу на грубые, неровные бруски и разложила их на деревянной полке для просушки. Мое первое мыло. Моя первая партия оружия. Глядя на эти уродливые куски, я чувствовала неимоверную гордость. Это было нечто настоящее. Нечто, созданное моими руками. Мой первый шаг к свободе.
Через несколько дней, когда бруски достаточно затвердели, я завернула несколько штук в чистую тряпицу и направилась туда, где мое изобретение должно было пройти главное испытание — в прачечную.
Я застала там Герту и еще двух девушек. Они стояли над огромными деревянными тазами, стирая белье в мутноватой воде с отваром вервеска, от которого кисло пахло по всему помещению. Лица у всех троих были красными от пара и напряжения.
— Герта, — позвала я.
Она выпрямилась, вытирая мокрые руки о фартук. Ее взгляд был настороженным.
— Миледи. Вам что-то нужно?
— Я принесла то, что мне приснилось, — я развернула тряпицу и протянула ей один из брусков.
Девушки прекратили работу и с любопытством уставились на мою руку. На их лицах был написан откровенный скепсис. В их глазах я была сумасбродной аристократкой со странными причудами, а в руках у меня был просто кусок застывшего жира.
— И что это? — недоверчиво спросила Герта, даже не прикоснувшись к мылу.
— Это… для стирки, — я говорила как можно мягче, чтобы не звучать как сумасшедшая. — Оно должно очищать лучше, чем травы. Попробуйте. Возьмите самую грязную вещь.
Внутри меня все сжималось от волнения, но я знала, я была уверена — мыло сработает. Оно должно было сработать.
Герта переглянулась со служанками. На ее лице было написано сомнение, но и толика любопытства, порожденного моим рассказом о «вещем сне». Она вздохнула, словно делая мне огромное одолжение, взяла из корзины с грязным бельем кухонное полотенце, перепачканное чем-то бурым, и подошла к тазу с чистой водой.
— Ну, показывайте свое видение, миледи, — проворчала она.
Я взяла полотенце, намочила его, а затем провела по ткани мыльным бруском. И случилось маленькое чудо, привычное для моего мира и совершенно невероятное для этого.
На ткани, под моими пальцами, впервые в жизни этих женщин, начала взбиваться густая белая пена.
На моих глазах происходила магия. Густая белая пена, рожденная от соприкосновения уродливого серого бруска с мокрой тканью, пожирала грязь. Бурое пятно на кухонном полотенце, въевшееся, казалось, навечно, начало светлеть, распадаться, исчезать. Я потерла еще немного, и под моими пальцами проступила первозданная белизна льна.
Я ополоснула полотенце в чистой воде и протянула его Герте.
Молчание в прачечной стало таким плотным, что его можно было потрогать. Две молодые служанки смотрели то на ослепительно чистое полотенце, то на меня, раскрыв рты. Герта медленно взяла ткань. Она повертела ее в руках, поднесла к свету, словно не веря своим глазам.
— Великие Светлые… — выдохнула одна из девушек.
И тут плотину прорвало.
— Дайте! Дайте сюда! — вторая девушка выхватила у меня из рук тряпицу с оставшимися брусками.
В следующее мгновение прачечная превратилась в бурлящий котел. Служанки, забыв про свой скепсис, с восторженными криками бросились к тазам. Они терли простыни и рубашки моими неказистыми брусками с таким рвением, словно это были драгоценные камни. Вода в тазах мгновенно становилась серой от грязи, а белье на их глазах приобретало сияющую, почти невозможную белизну.