Страница 38 из 119
— Прости, Кристен, — сказала она, подойдя ближе. — Я не должна была вас оставлять. Он опять наговорил тебе резкостей? Он не со зла, правда. Просто…
— Дело не в нем, — мягко прервала я ее. — А в том, о чем мы говорили.
Лира смутилась и отвела взгляд.
— Он сказал, что с тобой что-то случилось, — продолжила я, решив идти до конца. — Что он винит себя за то, что не смог тебя защитить. Лира, я не прошу подробностей, если тебе больно говорить. Но я хочу понять. Понять вашу семью.
Она долго молчала, глядя на корявые ветви дерева. Казалось, она борется сама с собой. Ее веселая, беззаботная маска окончательно слетела, и передо мной стояла уязвимая, напуганная девушка.
— Он не должен был об этом говорить, — наконец прошептала она. — Это наше прошлое.
— Но оно влияет на ваше настоящее, — возразила я. — Оно стоит между тобой и твоей матерью. И оно заставляет твоего брата страдать от чувства вины.
Она подняла на меня глаза, и в них стояли слезы.
— Ты, наверное, думаешь, что наша мать — жестокая и властная женщина, — горько усмехнулась она. — Ты видела, как она говорит со мной, как смотрит на Дамиана. Но она не всегда была такой. Когда-то она умела улыбаться.
Она сделала глубокий вдох, собираясь с духом.
— Я была тогда совсем маленькой. Мне было лет десять. Отец… он... Он был сильным, но очень вспыльчивым человеком. В тот день он был в ярости из-за какой-то мелочи, какой-то неудачи на переговорах. А матушка пыталась его успокоить. Я стояла в дверях и все видела.
Ее голос задрожал, и она обняла себя за плечи.
— Он ударил ее. Схватил ее за руку и сказал… сказал ей такие вещи. Такие унизительные, страшные слова. Он говорил ей, что она — всего лишь красивый сосуд для продолжения рода, что ее мнение ничего не стоит, что он может сломать ее в любой момент, и никто не посмеет ему и слова сказать. Он говорил, что ее единственная ценность — это ее красота и ее чрево.
Слезы покатились по ее щекам, но она не смахивала их.
— А она… она просто стояла и смотрела на него. Не плакала, не кричала. Просто смотрела, и я видела, как в ее глазах что-то умерло. Та теплая, любящая женщина, которую я знала, в тот миг исчезла. На ее месте родилась леди Элара. Холодная, расчетливая, прагматичная. Та, которую больше никто и никогда не сможет ранить словами.
Она замолчала, переводя дыхание.
— Дамиан тогда был в отъезде. Когда он вернулся и я, рыдая, рассказала ему все, он пришел в ярость. Он хотел вызвать отца на поединок. Но было поздно. Через неделю отец погиб на охоте. Несчастный случай. Так сказали. А Дамиан с тех пор винит себя, что его не было рядом. Что он не защитил и меня, и мать от этого.
Теперь я все поняла. И холодность Элары, и ее отчаянное желание устроить брак дочери из политической выгоды — она просто не верила в любовь и счастье, только в силу и безопасность. И отчаянный страх Лиры.
— И в тот день я пообещала себе, — ее голос стал твердым, стальным, в нем появились нотки ее матери, — что никто и никогда не будет так со мной говорить. Я поняла, что брак для женщины нашего круга — это лотерея, где на кону стоит твоя душа. И я не хочу в ней участвовать. Я лучше буду одна, хозяйкой в этом замке, чем чьей-то сломленной вещью, чья ценность измеряется лишь красотой.
Она закончила, и в саду повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев. Я подошла и осторожно взяла ее за руку. Ее пальцы были ледяными.
— Спасибо, что рассказала мне, — тихо сказала я.
Она посмотрела на меня, и в ее глазах промелькнула благодарность. В этот момент мы были не леди Арден и ее золовка. Мы были просто двумя женщинами, которые делили одну на двоих страшную тайну в этом холодном, суровом саду.
57
Остаток дня прошел в тумане. Дамиан остаток дня был на совете клана, я проводила время в покоях, пока служанка не сообщила о начале ужина. Он был тихим и сдержанным. Шумные шутки лорда Магнуса и других старейшин сменились вежливыми, ничего не значащими разговорами о погоде и предстоящем совете.
Элара хранила ледяное молчание, Лира едва прикасалась к еде и смотрела в свою тарелку. Атмосфера за столом была такой тяжелой, что, казалось, ее можно было резать ножом.
Мы с Дамианом разошлись по своим покоям сразу после ужина. Ритуал подготовки ко сну прошел в уже привычном, напряженном молчании. Слуги принесли горячую воду, и мы по очереди приняли ванну, двигаясь по комнате, как два хорошо отлаженных, но совершенно чужих друг другу механизма.
Той ночью я не ждала от него ни объятий, ни разговоров. Я знала, что сегодняшний день вымотал его до предела, всколыхнув старые раны. Я просто легла на свой край кровати и приготовилась к долгой бессонной ночи.
Он долго стоял у окна, глядя на темные, острые вершины гор, очерченные на фоне звездного неба. Его силуэт казался частью этого сурового, неприступного пейзажа.
— Завтра на рассвете мы уезжаем, — его голос, прозвучавший в тишине, заставил меня вздрогнуть.
Я приподнялась на локте и посмотрела на него.
— Почему? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. — Так скоро? Совет клана еще не закончился.
Я ожидала, что он резко оборвет меня, но он не стал. Он медленно повернулся, и в полумраке я увидела, каким мрачным было его лицо.
— Я сделал то, зачем приехал, — глухо ответил он. — Представил тебя клану, объявил о наследнике. Больше нам здесь делать нечего.
Он подошел к кровати, но не лег. Он сел на край, недалеко от моих ног, и устало провел рукой по лицу. Я никогда не видела его таким… опустошенным. Мне стало неуютно от этой его неприкрытой уязвимости. Я чувствовала, что должна что-то сказать, нарушить эту тяжелую тишину, наполненную призраками прошлого.
— Дамиан… — тихо начала я. Он поднял на меня взгляд. — Лира мне все рассказала. О том, что случилось с ней… и с вашей матерью. Мне очень жаль.
Слова прозвучали просто, даже немного нелепо перед лицом такой трагедии, но они были искренними.
Он криво усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.
— Жаль… — протянул он, глядя куда-то в стену. — Наш отец всегда был резок с женщинами в этом замке. Он считал любую нежность проявлением слабости, недостойной дракона из рода Арден.
Он замолчал и мне вдруг стало неуютно.
— Знаешь, — его голос стал почти шепотом, и в нем прозвучали нотки, от которых у меня защемило в груди, — я не помню, чтобы он хоть раз улыбнулся матери. Или поцеловал ее. Никогда. Он никогда не прикасался к ней.