Страница 35 из 119
Я открыла глаза. Он был совсем близко, его лицо было в нескольких дюймах от моего. И я видела в его глазах не злость, не похоть, не презрение. Я видела в них ту же бесконечную, смертельную усталость, что чувствовала сама.
— Я тоже устал, Мария, — прошептал он, и в его голосе была такая горечь, что у меня сжалось сердце. Он впервые назвал меня моим именем не в пылу гнева, а просто… признавая мое существование. — Клянусь всеми предками, я устал.
Он смотрел на меня, и в его взгляде была растерянность.
— Я не знаю, что с тобой делать, — это было признание. Признание в собственном бессилии. Впервые он не был всемогущим лордом, хозяином моей судьбы. Он был просто мужчиной. Запутавшимся, раненым, не знающим, как жить дальше с этой невозможной правдой, что рухнула на него.
В этот момент что-то изменилось. Невидимая стена между нами, сложенная из ненависти, лжи и боли, дала трещину.
Он убрал руку от моего лица, но вместо того, чтобы отстраниться, он сделал то, чего я ожидала меньше всего. Он придвинулся ближе и просто обнял меня.
Это не было объятием любовника. Это было отчаянное, почти детское объятие человека, ищущего тепла и опоры. Он уткнулся лицом в мои волосы, и я услышала его глубокий, прерывистый вздох. Его руки обвили меня, прижимая к своему сильному, горячему телу.
Я замерла, не зная, как реагировать. Мое тело было напряжено, как натянутая струна. Но он не делал ничего больше. Он не целовал меня, не пытался раздеть. Он просто лежал, держа меня в своих руках, словно я была спасательным кругом в бушующем океане его души.
И я медленно, очень медленно, начала расслабляться. Я чувствовала, как бьется его сердце — сильно, ровно, успокаивающе. Я вдыхала его запах — запах чистого тела, остывающего камня и чего-то еще, едва уловимого, дикого. Драконьего.
Я не знала, сколько мы так пролежали. Время остановилось. В этой темной, тихой комнате, в объятиях своего врага, своего тюремщика, я впервые за долгое время не чувствовала страха. Только странное, тупое спокойствие.
Он не был больше чудовищем. А я не была больше его жертвой. Мы были просто двумя сломленными душами, которые нашли в темноте минутное, хрупкое перемирие.
Той ночью он так и не потребовал платы. И я, утомленная бесконечной борьбой, заснула в его руках, впервые чувствуя себя в этом чужом мире в безопасности.
52
Я проснулась от луча света, пробившегося сквозь щель в тяжелых шторах. Первое, что я осознала — это тепло. Непривычное, обволакивающее тепло чужого тела. Я все еще была в его объятиях. Его тяжелая рука лежала у меня на талии, а мое лицо утыкалось ему в грудь. Я слышала ровный, размеренный стук его сердца.
На одно короткое, туманное мгновение я не чувствовала страха. Только покой. А потом память вернулась. Ледяной волной она окатила меня, напомнив, кто он и кто я. Сердце заколотилось в груди, как пойманная птица.
Паника подкатила к горлу. Я должна выбраться. Немедленно. Я осторожно, стараясь не разбудить его, попыталась высвободиться из его хватки.
— Доброе утро, — его голос, хриплый ото сна, раздался прямо над моей головой.
Я замерла, вздрогнув всем телом. Он не спал. Он все это время лежал и ждал, когда я проснусь. Я подняла голову. Его глаза были открыты и смотрели на меня. В них не было ни злости, ни угрозы. Только спокойное, внимательное ожидание.
Он разжал руки и спокойно выпустил меня.
Я тут же отползла на самый край кровати, создавая между нами спасительное расстояние. Он не пытался меня удержать. Он просто сел на кровати, провел рукой по растрепанным волосам и поднялся.
Утро прошло в молчании, которое было неловким, кажется, только для меня. Дамиан двигался по огромной комнате с неторопливой, привычной уверенностью хозяина, для которого мое присутствие здесь было свершившимся и абсолютно естественным фактом.
Это я была призраком, старательно избегая смотреть в его сторону, пока он одевался или умывался. Он же, напротив, не избегал взгляда, и я несколько раз ловила на себе его спокойное, изучающее внимание, лишенное вчерашней враждебности.
Эта бытовая рутина, разделенная с ним, казалась чем-то невозможным, вырванным из чужой жизни. Для него же, судя по всему, в этом не было ничего из ряда вон выходящего. Воздух был наэлектризован событиями прошлой ночи и меня слегка потряхивало.
Я почти не ела, лишь ковыряла вилкой омлет. Я чувствовала себя как под микроскопом. Любой мой жест, любой взгляд анализировался его матерью.
Когда завтрак подошел к концу, Дамиан отодвинул свой стул.
— Мы уезжаем, — коротко объявил он.
— Куда? — тут же спросила Лира. Элара хранила молчание, но я видела, как напряглось ее лицо.
— Я хочу кое-что показать своей жене, — ответил Дамиан, глядя прямо на меня.
Его слова были адресованы им, но абсолютно точно предназначались мне.
Мы снова ехали в карете, но на этот раз атмосфера была совсем другой. Напряжение никуда не делось, но оно сменило свой характер. Ушла враждебность, уступив место настороженному ожиданию.
Карета свернула с главной дороги и поехала по узкому проселку, ведущему вглубь леса. Пейзаж за окном становился все более диким и уединенным. Через полчаса пути мы выехали на поляну, в центре которой стояло большое, добротное поместье, окруженное высокой каменной стеной.
— Мы приехали, — сказал Дамиан, когда карета остановилась у ворот.
Я вышла вслед за ним. Нас встретила пожилая, но все еще сильная женщина с седыми волосами, собранными в тугой узел, и пронзительными глазами.
— Лорд Дамиан. Леди Арден, — она поклонилась. — Мы вас ждали.
Она провела нас внутрь. За стенами оказался не мрачный двор, а ухоженный сад, полный солнечного света. И детского смеха. Из-за угла дома выбежали двое мальчишек лет семи, с азартом гоняясь друг за другом. Увидев нас, они замерли, а затем с криком «Лорд Дамиан!» бросились к нему.
Он не улыбнулся, но опустился на одно колено и поймал их в свои объятия.
— Тише, сорванцы, — его голос был строгим, но в нем слышались нотки тепла, которых я никогда раньше не замечала.
Я смотрела на эту сцену, и в моей голове наконец-то сложилась вся картина.
Это и есть воспитательный дом драконьего утеса.
53
Дамиан отпустил мальчишек, и они, весело смеясь, убежали обратно за дом. Он поднялся и представил меня пожилой женщине. — Мария, это Ингрид, хранительница этого Дома. Ингрид, это моя жена.