Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 2 из 119

— Дамиан? Что сказал лекарь? — спросила она, ее мелодичный голос был полон тревоги.

— Сказал она временно потеряла память и беременна, — ровно ответил Дамиан, не сводя с меня своего ледяного взгляда.

Лицо девушки на миг застыло от удивления, а затем озарилось такой чистой, светлой улыбкой, что в комнате будто стало теплее. Она всплеснула руками, ее глаза восторженно заблестели.

— Боги, какое счастье! — выдохнула она и подлетела к моей кровати. Она осторожно присела на край и взяла мою руку в свои. Ее пальцы были теплыми и нежными. — Кристен! Сестренка, ты слышала? Ты станешь мамой!

Мамой.

Это слово ударило под дых, вышибая остатки воздуха. Оно прозвучало как издевательство. Как жестокая насмешка вселенной. Я

была

мамой. Всего несколько часов, или дней, или вечность назад. У меня был сын. Мой Алешка. Мое солнце. Я судорожно сжала край одеяла, впиваясь в него ногтями, чтобы не закричать.

— Я… я не понимаю, — прохрипела я, и это была святая правда. Мой разум отказывался принимать этот жестокий фарс.

— Конечно, ты слаба, — тут же закивала она, ее лицо выражало глубокое сочувствие. — Столько дней испытывала жар. Не переживай, я о тебе позабочусь.

Она посмотрела на Дамиана, и ее взгляд был полон молчаливой просьбы, призывая его к состраданию. Дамиан наконец сдвинулся с места. Он подошел к кровати и навис надо мной темной скалой.

— Отдыхай, — приказал он. — Тебе понадобятся силы.

— Конечно, понадобятся! — счастливо подхватила сестра, не замечая ледяного тона. — Представляешь, Кристен? Малыш! Мы будем шить ему крохотные одеяльца, я свяжу ему пинетки… Мы будем самым лучшими тетей и мамой на свете!

Пинетки. Перед глазами вспыхнули синие сандалики, которые я купила Алешке. Он так и не успел их сносить. Я помнила его запах, когда утыкалась носом в макушку. Помнила тепло его маленького тельца, когда он засыпал у меня на руках. Это было все, что у меня осталось. И теперь эта девушка, эта сияющая, ничего не понимающая сестра, сыпала соль на мою открытую, кровоточащую рану.

Дамиан даже не посмотрел в ее сторону. Его темные глаза впились в мои, и он произнес слова, которые заставили мое остановившееся сердце умереть еще раз.

— Он не будет здесь, — его голос был ровным и безжалостным, как скальпель хирурга. — Как только он родится, его отправят в Воспитательный дом Драконьего Утеса. Там о нем позаботятся.

Мир вокруг меня померк. Звуки исчезли. Остались только его слова, эхом повторяющиеся в оглушенной черепной коробке.

Его. Увезут.

О нем. Позаботятся.

Это был тот же сценарий. Та же фраза, которую я услышала от пьяного бывшего мужа, когда он забирал моего сына. «Я о нем позабочусь лучше тебя!» И отобрал. Навсегда.

Счастливая улыбка сползла с лица сестры. Она резко обернулась к Дамиану, ее глаза расширились от ужаса и непонимания.

— Что? — прошептала она. — Дамиан, ты не посмеешь! Это же ребенок! Твой ребенок!

Он никак не отреагировал на ее отчаянный возглас. Не удостоил даже взглядом. Словно ее не было в комнате. Он еще раз посмотрел на меня, словно вбивая гвозди в крышку моего гроба, затем молча развернулся и вышел.

Тяжелая дверь за ним закрылась с глухим стуком, который прозвучал как приговор.

Сестра бросилась ко мне, обнимая мои плечи. Она дрожала.

— Не слушай его, Кристен, не слушай! — зашептала она мне в волосы, и я почувствовала на своей щеке ее горячие слезы. — Он не сделает этого. Он не может. Я не позволю, слышишь? Я поговорю с ним, я его убежу…

Она говорила и говорила, но я ее уже не слышала. Я смотрела на закрытую дверь, и в моей голове был только белый шум и одна-единственная, пронзительная мысль.

Это повторится снова.

Я умерла, потому что у меня отняли сына. И очнулась здесь только для того, чтобы у меня отняли его еще раз. Это был не второй шанс. Это был мой персональный, бесконечный ад.

3

Ее слезы были настоящими. Горячие капли падали на мою щеку, смешиваясь с моими собственными, которые текли беззвучно, без всхлипов. Я чувствовала, как дрожат ее плечи, как она крепко, почти отчаянно, обнимает меня, пытаясь передать свое тепло. Она была единственным живым, теплым пятном в этом ледяном кошмаре.

— Не слушай его… не слушай… — шептала она, и ее голос срывался.

Я слушала. Я слышала каждое слово, но они не достигали сознания. Они разбивались о стену белого шума, который заполнил мою голову после того, как за Дамианом закрылась дверь. Его приговор все еще висел в воздухе, холодный и окончательный.

«Его отправят в Воспитательный дом Драконьего Утеса. Там о нем позаботятся»

.

Я о нем позабочусь. Я.

Воспоминание о голосе бывшего мужа, пьяном и самодовольном, наложилось на ледяной тон Дамиана, и они слились в один чудовищный аккорд. История повторялась с дьявольской точностью.

Я отстранилась от Леи, вытирая щеки тыльной стороной незнакомой, слишком изящной руки. Мне нужна была информация. Мне нужно было понять хотя бы канву этой пьесы, в которой мне досталась главная и самая незавидная роль.

— Что… что произошло? — мой голос прозвучал как скрип ржавой петли. — Как я здесь оказалась?

Лея посмотрела на меня с безграничным сочувствием. Ее большие голубые глаза все еще блестели от слез.

— Ты совсем ничего не помнишь? — она покачала головой, словно ругая себя. — Конечно, нет, если лекарь подтвердил. Мы гуляли в саду. День был такой теплый, ты радовалась солнцу… А потом тебе вдруг стало плохо. Ты побледнела, сказала, что кружится голова, и просто… потеряла сознание. Я так испугалась, Кристен! Едва докричалась до стражи. Тебя сразу отнесли сюда. Ты горела несколько дней.

Сад. Теплый день. Радовалась солнцу.

Это было как смотреть фильм о чужой жизни. Жизни какой-то Кристен, которая гуляла в саду. Я же в это время, наверное, умирала на полу своей пустой квартиры, прижимая к груди телефон, из которого мне сообщили, что моего Алешки больше нет.

Я снова посмотрела на свои руки. На тонкое запястье. Потрогала волосы — мягкие и шелковистые, не мои, вечно пересушенные дешевым шампунем. Я осторожно провела ладонью по своему животу. Плоскому. Я еще ничего не чувствовала, кроме легкой тошноты, но я знала. Знала, что там, внутри, уже зародилась жизнь.

И это знание не приносило радости. Оно приносило только первобытный, животный ужас.