Страница 18 из 119
Я лишь вежливо улыбнулась в ответ. Дамиан стоял рядом, его лицо было непроницаемо, но я чувствовала его напряженное внимание.
Когда экипажи скрылись за поворотом дороги, в доме стало оглушительно тихо. Давление последних дней спало, но на смену ему пришел новый, более глубокий страх.
Я направилась в сад, прямо к тому самому кусту жасмина. Солнце пригревало его листья, и воздух был наполнен густым, сладким ароматом. Я не стала срывать одну ветку. Я начала методично, одну за другой, срывать душистые соцветия, наполняя ими подол своего платья.
Для моего нового творения понадобится много сырья.
Я так увлеклась своим занятием, что не услышала шагов за спиной. Низкий, знакомый голос раздался так неожиданно, что я вздрогнула и замерла, вцепившись в подол платья.
— Что ты делаешь?
Цветы в подоле вдруг показались мне не невинными лепестками, а неопровержимой уликой в каком-то страшном преступлении. Я медленно, очень медленно выпрямилась и обернулась.
На дорожке сада, в нескольких шагах от меня, стоял Дамиан. Он скрестил руки на груди, и его взгляд был прикован не к моему лицу, а к белым цветам, которыми был набит мой подол.
— Собираю цветы, — я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно более беззаботно. — У них очень приятный аромат.
— Жасмин, — сказал он, и в том, как он произнес это простое слово, не было ничего приятного. В нем был лишь холод. Он поднял на меня свои темные глаза. — Я думал, ты его больше не любишь.
Он помнил. Он не просто узнал цветок, он помнил отношение Кристен к нему. И сейчас он проверял меня.
— Я не помню, любила я его или нет, — ровно ответила я, выдерживая его тяжелый взгляд. — Но сейчас мне нравится этот запах.
Он молча смотрел на меня несколько долгих, невыносимых секунд. Затем шагнул ближе. Он протянул руку, но не ко мне. Его пальцы погрузились в ворох цветов в моем подоле и извлекли одну-единственную веточку.
Он поднес ее к лицу, но не для того, чтобы вдохнуть аромат. Его глаза не отрывались от моих, когда он медленно, методично начал сминать нежные белые лепестки между большим и указательным пальцами. Он не просто давил их. Он уничтожал их, превращая в жалкое, измятое месиво, пока в воздухе не остался лишь густой, надломленный, почти траурный запах.
Он бросил то, что осталось от цветка, на землю, медленно достал кипенно-белый платок из кармана и вытер пальцы.
— Прошлое должно оставаться в прошлом, — отчеканил он. — Забудь про эти цветы.
Сказав это, он развернулся и ушел, оставив меня одну посреди солнечного сада, рядом с растоптанным цветком. Я посмотрела на изуродованный цветок на земле, потом на свой подол, полный жасмина, и усмехнулась.
Он старательно изображает из себя морального урода. Вся эта показная жестокость, этот ледяной взгляд — всего лишь броня, которой он пытается защититься от того, что до сих пор делает ему больно.
Но одного я не понимала. Если ему так больно даже от запаха цветов, которые напоминали ему о прошлом, зачем он держит меня здесь, в одном доме с собой? Зачем каждый день смотрит на женщину, которая растоптала его любовь?
Мазохист, что ли?
Весь следующий день я посвятила своему новому плану. Собранного жасмина было не так много, и я понимала, что масла из него получится всего несколько драгоценных капель, но мне и не нужен был большой объем. Мне нужен был сам запах. Я загрузила цветы в перегонный аппарат и развела под ним огонь, с головой погрузившись в уже знакомый, успокаивающий процесс.
Пока аппарат разогревался, я занялась подготовкой к новой, большой партии мыла. Я достала последний брусок жира инеевых ягод, который дал мне повар, и поняла, что его не хватит, чтобы выполнить даже половину гипотетического заказа от подруг леди Кассиан. Мое маленькое предприятие оказалось под угрозой, едва начавшись. Нужно было действовать.
Оставив аппарат на медленном огне, я направилась на кухню. Повар, занятый разделкой мяса, на мой вопрос лишь развел руками.
— Простите, миледи, но масла инеевых ягод больше нет. В этот раз лорд Арден не заказывал большую партию. Сказал, незачем.
Сказал, незачем. Это было сделано намеренно. Он слышал разговор за ужином и теперь перекрывал мне кислород, лишая доступа к сырью.
— Закажите еще, — мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. — Закажите вдвое больше, чем обычно. Скажите поставщикам, что это мой личный заказ. Я оплачу все расходы.
Повар удивленно вскинул брови, но, увидев выражение моего лица, спорить не стал. Он лишь поклонился.
— Как прикажете, миледи.
Получив то, что хотела, я захватила мешок с просеянной золой и пошла обратно. Моя голова была занята расчетами. Если поставки будут регулярными, я смогу наладить постоянное производство. План обрастал деталями, и это придавало мне сил.
Я толкнула дверь сарая, предвкушая, как вернусь к работе, и замерла на пороге.
Возле моего стола, с испуганным видом разглядывая медный аппарат, стояла Лея.
Она услышала скрип двери и резко обернулась. Увидев меня, она вздрогнула, словно ее поймали на месте преступления.
— Кристен! Я… я тебя искала…
От неожиданности она неловко взмахнула рукой, зацепив длинным рукавом своего платья горячую медную трубку, идущую от котла. Равновесие аппарата, и без того шаткое, было нарушено. Тяжелый котел опасно накренился, готовый вот-вот рухнуть на пол и расплескать драгоценное, кипящее содержимое.
Я не думала. Я бросилась вперед, инстинктивно пытаясь спасти свое творение. Я успела подхватить раскаленный медный куб обеими руками, с трудом удерживая его вес и возвращая на место.
Аппарат был спасен.
— С-с-с-ш-ш… — я отдернула руки, и из горла вырвалось сдавленное шипение.
Боль была ослепляющей. Все звуки мира свелись к оглушительному реву в ушах, а все ощущения — к нестерпимому жару, вцепившемуся в мои ладони. На белой коже мгновенно вздулись уродливые пузыри, и я с трудом сдержала крик, закусив до боли губу. Мои руки. Мой единственный инструмент, моя единственная надежда на спасение — теперь были бесполезны.
— О, Боги! Кристен! Твои руки!
Испуганный возглас Леи вырвал меня из пелены боли. Она подскочила ко мне, ее лицо было искажено ужасом.
— Прости! Я не хотела, я клянусь! Я просто… я хотела поговорить, извиниться за вчерашнее… Я не знала, что он такой горячий!
Ее причитания были как жужжание назойливой мухи. Мне было все равно, чего она хотела. Она вторглась в мое единственное убежище. Она разрушила все.