Страница 12 из 119
И началось ожидание. Я сидела на старом ящике, слушая, как потрескивают дрова и начинает недовольно урчать вода в котле. Через полчаса, показавшихся мне вечностью, из трубки, выходящей из охладителя, упала первая капля. За ней вторая, третья, и вскоре в подставленную глиняную миску полилась тонкая струйка мутноватой, теплой жидкости. Поверхность воды покрывала тончайшая, радужная пленка. Эфирное масло.
Когда процесс завершился, я не заметила, как день перетек в вечер. Полосы света, пробивающиеся сквозь щели в стенах, окрасились в оранжевые и багровые тона. Масла было ничтожно мало, но его аромат был невероятно концентрированным. Это была душа цветка, заключенная в крошечную каплю. Я осторожно собрала драгоценную жидкость в маленький пузырек, который прихватила из комнаты Кристен.
Я держала его на ладони, и сердце впервые за долгое время стучало не от страха, а от гордости. Это было мое собственное, маленькое чудо, рожденное из огня, воды и отчаяния.
Увлеченная своим триумфом, я не сразу услышала, как скрипнула дверь. Наверное, Герта пришла поторопить меня к ужину. Я улыбнулась своим мыслям и, не оборачиваясь, сказала:
— Смотри, Герта, у меня получилось!
Ответом мне была тишина. Тяжелая, давящая тишина, от которой по спине пробежал холодок. Я медленно обернулась.
В дверном проеме выросла темная фигура, полностью перекрывая собой багровый диск закатного солнца. Это был Дамиан.
Я инстинктивно сжала в руке маленький пузырек с лавандовым маслом. Единственное, что я создала в этом мире сама, казалось ничтожной защитой против мужчины, что стоял передо мной.
Он шагнул внутрь, и запах пыли и трав смешался с его собственным — озоном после грозы и холодной сталью.
— Ты слишком увлеклась, — его голос был тихим, но от этого еще более весомым. Он не смотрел на аппарат или на мои перепачканные руки. Он смотрел на меня. — Герта сказала, ты пропустила вечерний прием настойки.
Из-за спины он достал знакомый маленький флакон из темного стекла.
Напряжение, висевшее в воздухе, стало почти невыносимым. Воспоминание о том, что сделала со мной эта жидкость в прошлый раз в его присуствии, было слишком свежим, слишком унизительным. Я не хотела снова переживать этот чужой, постыдный опыт.
— Я выпью ее позже. В доме, — мой голос прозвучал на удивление твердо.
Уголок его рта едва заметно дрогнул в усмешке.
— Ты выпьешь ее сейчас.
Он сделал еще один шаг, и я отступила, пока спиной не уперлась в теплый камень печи. Отступать было некуда. Он протянул мне флакон. Спорить с ним было все равно что пытаться сдвинуть стену. Его решение было таким же твердым и окончательным. Дрожащей рукой я взяла флакон, откупорила его и залпом выпила горькую, терпкую жидкость.
И мир снова раскололся.
Запах пыли и страха сменился ароматом роз и жимолости. Вместо сумрака сарая глаза залил яркий полуденный свет. Я стояла в роскошном саду, который не был похож на запущенный сад этого дома. Рядом со мной, так близко, что я чувствовала тепло его плеча, стоял Дамиан.
Но это был другой Дамиан.
На нем не было темной, строгой одежды. Светлая рубашка, расстегнутая у ворота, подчеркивала загар на шее. Волосы, выгоревшие на солнце, казались мягче. Но главное — его лицо. Он улыбался. Не кривой усмешкой, не холодным оскалом. Настоящей, открытой улыбкой, от которой в уголках его глаз собирались морщинки. От этой улыбки сердце в груди Кристен — и я чувствовала это, как свое, — забилось часто-часто, как пойманная птица.
— ...и тогда старый барон Эштон заявил, что его дракон съел все пирожные с кремом, — говорил он, и в его голосе звучали смеющиеся нотки. — Пришлось делать вид, что мы ему поверили.
Он говорил о каких-то пустяках, но Кристен слушала не слова. Она тонула в его голосе, в тепле его взгляда. Это был тот же мужчина, что яростно брал ее в другом воспоминании и одновременно совершенно другой. Где были холод и ледяное презрение? В этих глазах, цвета темного шоколада на солнце, была только нежность. Чистая, почти благоговейная нежность.
Он замолчал и повернулся ко мне. Его улыбка стала мягче, интимнее. Он медленно поднял руку и коснулся моей щеки тыльной стороной пальцев. Его прикосновение было легким, почти невесомым. Не было ни грубости, ни силы — лишь ласка, от которой по телу прошла теплая дрожь и которую хотелось ощущать вечно.
— Мне нужно будет уехать, — тихо сказал он, и его взгляд стал серьезным. — Дела клана. Всего на месяц. Но когда я вернусь, — он на мгновение замолчал, заглядывая мне в самую душу, — я хочу, чтобы мы начали готовиться к свадьбе.
Счастье, которое в этот момент испытала Кристен, было таким всепоглощающим, что у меня перехватило дыхание. Она любила его. Безоглядно. Отчаянно. И это было взаимно.
Картинка померкла так же резко, как и появилась.
Я снова стояла в темном, холодном сарае, прижавшись спиной к печи. Передо мной был тот же мужчина. Но его глаза были пусты, как полярная ночь. На его лице застыла маска холодного, бесстрастного наблюдателя. Айсберг.
Он видел все. Видел, как изменилось мое лицо, как на секунду смягчился взгляд. Он дождался, пока я сфокусирую на нем взгляд, и только потом нарушил тишину. Его голос был ровным и безжалостным, как скальпель хирурга, вскрывающий старую рану.
— Как много ты вспомнила?
21-22
Вопрос повис в наэлектризованном воздухе сарая. Рассказывать ему об этом воспоминании, о его нежности и улыбке, было немыслимо. Этот светлый образ принадлежал той, другой Кристен, и делиться им с холодным, жестоким мужчиной передо мной я не собиралась. Это было не его дело.
— Голова гудит… — я прижала пальцы к вискам, изображая приступ боли. — Образы… они мутные, как вода в пруду. Ничего ясного.
Он нахмурился, его лицо стало еще более резким и неприступным в гаснущем свете.
— Мне не нравится, как ты изменилась после того случая в саду. Ты стала... другой.
В его голосе прозвучало неприкрытое раздражение. И это вызвало во мне ответную, холодную ярость.
— Я не помню, какой я была до него, — ответила я, глядя ему прямо в глаза.
Мы молчали, и тишину нарушало лишь тихое потрескивание остывающих углей в печи. Воздух между нами, казалось, накалился, стал плотным и звенящим, как натянутая струна. Я не отводила взгляда, вцепившись в него, как в единственную опору в этом противостоянии. И в этой звенящей тишине в моей голове промелькнула до смешного неуместная мысль: какой же он все-таки красивый. Жестокой, хищной, неправильной красотой.