Страница 6 из 12
– А хоть к озеру! Далеко ли оно? – произнес Гордей. – Я что-то запамятовал. Давно в родных местах не бывал.
– Недалече, – нехотя ответила Глафира, не зная, радоваться ей или нет. – Отсель полверсты будет.
– C’est magnifique![5] Вечор на закате буду тебя ждать на берегу. Придешь?
Глафира вытаращилась на гостя, не зная, что ответить. Очень хотелось согласиться, но что-то подсказывало, что он зовет ее не просто на романтическую прогулку. К тому же его предложение адресовано горничной… Не может же Глафира вечно обманывать!
Тут на крыльце послышалась знакомая тяжелая поступь. Батюшка! Глафира устремилась к двери. А гость и ухом не повел: так и остался сидеть, вальяжно развалившись возле стола. Сюртук его лежал подле на стуле. Скрипнула дверь, что-то упало.
– Ай, да чтоб тебя! Verdammt noch mal![6] – в комнату ввалился Андрей Михайлович с ружьем наперевес.
При Глафире батюшка никогда не позволял себе сквернословить, а когда его совсем припекало, ругался по-немецки. Лицо его и воротник рубашки были влажны от пота, на щеках и на лбу краснели пятна. Сюртук был изрядно помят, а левая пола испачкана чем-то темным.
– Глафира! – воскликнул он. – Изволь объяснить, зачем ты оставила сей предмет в сенях?
Тут взгляд его наткнулся на молодого графа.
– А вы, милостивый государь, кто таков будете? Не имею чести знать.
Папенька повернулся к графу всем телом, и теперь дуло ружья было направлено прямо гостю в живот. Тот сначала испуганно вскочил, но потом разулыбался и слегка поклонился:
– Граф Гордей Касьянович Белянов, к вашим услугам. Заглянул в эту гостеприимную избушку по пути в имение. Мы тут с вашей горничной премило побеседовали. Она меня с дороги приветила, угостила…
– Граф, значит! Очень рад! Так это с вами мы, значит, разминулись, – сквозь зубы пробормотал папенька. – Избушка, стало быть… Горничная?! Матерь Пресвятая Богородица, дожили!
Лицо его налилось апоплексическим багровым цветом. Дышал он с присвистом, будто после быстрого бега.
– Папенька, не извольте сердиться! Я тотчас все объясню, – пискнула Глафира, повиснув у него на локте.
– Молчать! – осадил ее Андрей Михайлович. – А ну, вернись на место! С тобой я опосля побеседую.
Глафира повиновалась. Господи, что теперь будет?..
Гость тем временем одной рукой пытался завязать тесемки рубашки, а другой нашарил на стуле сюртук и прижал его к животу, словно защищаясь.
– Соблаговолите объяснить, господин граф, на каком основании вы величаете мой дом избушкой, а мою дочь – горничной? – Папенька испытующе воззрился на Гордея.
– Ах, mon dieu, я вовсе не то имел в виду! Избушка – просто фигура речи, – замялся гость, пытаясь попасть в рукав сюртука. – Что касается Глаши… Она сказывала, что вам как дочь и давно в услужении…
– Глаши?! Да что вы себе позволяете, любезный? – Батюшка выкатил глаза и вскинул ружье. – Как вы смеете?!
Гость побледнел и по-военному вытянулся во фрунт, испуганно глядя на хозяина «гостеприимной избушки».
– Да будет вам известно, милостивый государь, что вы находитесь в доме отставного гвардии корнета князя Андрея Михайловича Ступникова, потомка великого рода! А это, изволите ли видеть, моя родная дочь, княжна Глафира Андреевна Ступникова. – Батюшка перстом указал на притихшую в углу Глафиру. – Мой отец, князь Михаил Аполлонович Ступников, оборонял Россию-матушку от Наполеона, жизнь положил на благо Отечества, а вы вламываетесь в мой дом без приглашения, находитесь здесь в непотребном виде, компрометируете мою дочь, ведете себя супротив всяких приличий, а потом смеете оскорблять и высмеивать нашу семью лишь на том основании, что живем мы по-простому?!
– Но я… э-э-э-э… Я и понятия не имел… – заблеял гость, беспомощно оглядываясь на Глафиру и делая ей глазами какие-то непонятные знаки.
– Соблаговолите немедленно извиниться, сударь! – загремел Андрей Михайлович. – Иначе, клянусь богом, я сей же час вызову вас на дуэль и пристрелю, как щенка, будь вы хоть граф Белянов, хоть принц Конде!
– Господин Ступников, ваше сиятельство, примите мои искренние извинения! – Гордей прижал руки к груди, губы его дрожали. – Я невольно и по неведению нанес вам и вашей благородной дочери оскорбление, за что нижайше прошу меня простить! Поверьте, я глубоко раскаиваюсь в содеянном!
Глафире хотелось провалиться сквозь землю. Ей было так стыдно и так жалко бедного, ни в чем не повинного Гордея, что на глазах выступили слезы. Она кусала губы и со страхом ждала развязки. Батюшка в гневе не думал о последствиях, а теперь бог весть как поступит с ними Касьян Петрович, узнай он о глупом розыгрыше и этой безобразной сцене! Глафира не сомневалась, что молодой граф пожалуется отцу при первой же оказии.
– Извинения приняты, сударь! – Папенька опустил ружье, и гость осторожно выдохнул. – Касьян Петрович, должно быть, заждались вас. Не обессудьте, что разминулись в пути, но сейчас я вам не провожатый: тяжелый выдался денек. Ежели угодно, я кликну пастуха Симеона, чтобы сопроводил вас до усадьбы. Не ровен час, в лесу заплутаете.
– Нет-нет, благодарствую, ваше сиятельство! – Гордей наконец застегнул сюртук и щелкнул каблуками. – Я великолепно доберусь один. Всего наилучшего!
Он подхватил с комода шляпу, сдернул со стула почищенный Глафирой плащ, поклонился куда-то в центр комнаты и, ни на кого не глядя, покинул гостиную. Сбежал со ступенек крыльца. На дворе заржала лошадь, щелкнул хлыст, и под топот копыт Гордей Касьянович Белянов был таков.
Когда гость ушел, папенька, хоть и утомлен был событиями, потребовал от дочери отчета. Глафира, собиравшаяся было кинуться отцу в ноги и во всем признаться, изобразила дело так, что граф сам напросился в гости, невзирая на лица, а о том, что представилась прислугой, умолчала, намеренно опустив подробности. Батюшка выслушал, мрачнея с каждой минутой, а потом поговорил с Глафирой непривычно сурово. Пугал бесчестием, грозился отправить к своей троюродной сестрице или, того хуже, в монастырь. Глафира знала, что папенькина родня, скорее всего, видеть ее, седьмую воду на киселе, не захочет, и об этом можно было не волноваться. Но вот монастырь – участь совсем незавидная. Ей-богу, лучше уж замуж за Ильпухина!
Вечер прошел тихо. Поужинали рано, аппетита не было. Ночью Глафира почти не сомкнула глаз. Ворочалась, иногда забываясь ненадолго, и во сне снова и снова видела, как папенька и Гордей стреляются на дуэли и убивают друг друга. Потом просыпалась в слезах и кусала подушку.