Страница 71 из 144
Сановники Светоча Справедливости стояли на коленях у его трона, касаясь пальцами пола. Раззолочённая свора. От теней-стражей в зале веяло погребным холодом, несмотря на море открытого огня. В низком и глубоком кресле восседала госпожа Алмаз, древняя, как мумия, высушенная горячим песком. Золотая парча одеяния оставляла открытыми только старчески мутные глаза, полоску пергаментной кожи на лбу и коричневую тонкокостную кисть руки в рубиновых перстнях, придерживающую покрывало. Над госпожой Алмаз возвышался Лучезарный, сидящий на троне из яркого, как огонь, резного сердолика.
Золотая парча, шитая рубинами, тяжёлая, как стальные доспехи, золотой венец в рубиновом огне, хрупкие золотые цепи, сковывающие перстни с рубинами на царственных руках, завитая позлащённая борода и позолота на веках и скулах придавали Светочу Справедливости величественность храмовой статуи. При взгляде на него правильные подданные, вероятно, не могли думать в категориях «обрюзгший усталый мужчина на пороге старости» – они думали «Лучезарный», «Владыка Мира Подзвёздного» и «Столп Вселенной».
Братья преклонили колена; я поборол порыв подойти к отцу и поцеловать его руку: не знал, как он воспримет это. Госпожа Алмаз подняла на меня набрякшие веки без ресниц, вызвав у меня приступ жалости – моя бабушка, выкованная из закалённой стали..
— Явился, Ветер? – спросил Лучезарный глухо и хмуро.
— Жить для тебя, умереть за тебя, государь и отец, – сказал я, взяв прах от его ног.
Кажется, свита отца сочла, что эти ритуальные слова прозвучали дерзко.
— Эта маленькая родила тебе сына? – спросил он. Его лицо почти не двигалось.
— Да, Светоч Справедливости. – Я поклонился снова. Мне мучительно хотелось повернуться к нему спиной и обнять Яблоню – ей, очевидно, было отвратительно от этой пещерной тяжести приёма.
— Он с хвостом? – вдруг резко спросила госпожа Алмаз. Сановники вздрогнули.
— Кто? – спросил я машинально.
— Твой ребёнок! С хвостом он, Ветер?
— Да, он – птица! – сказал я так, чтобы расслышали все в зале. – Он, Огонь, мой сын – птенец аглийе. И он – твой правнук, госпожа Алмаз. И внук Лучезарного. И демон на четверть. А теперь я готов услышать любые слова в ответ.
Светоч Справедливости опустил глаза. Раскаивался ли он в этот момент в любви к моей матери? Ко мне? Враждебность источали пол и стены. И тут я услышал за своей спиной тоненький голосок Яблони:
— Лучезарному позавидовали бы все цари моей земли! Его сын – повелитель стихий, и внук будет повелителем стихий!
Все присутствующие на церемонии затаили дыхание, уставясь на сумасшедшую девчонку, а она подошла ко мне, прижимая к груди малыша, и за ней, шаг в шаг – её евнух, такой же безумный мальчишка, как и его госпожа. Только Яблоня улыбалась, я видел улыбку в её блестящих глазах, а евнух определённо был готов драться с царской стражей, если им вдруг отдадут приказ наказать мою бесцеремонную жену!
Наверное, я выглядел так же, как этот бедолага – во всяком случае, думал абсолютно то же самое.
— Что ты говоришь, женщина? – спросил Лучезарный потрясённо.
— Ой, – пискнула Яблоня и рассмеялась, а потом отвесила свой нелепый танцевальный поклон, показав крохотную вышитую туфлю из-под плаща. – Ой, мне так стыдно! Я поставила своего драгоценного мужа в неловкое положение и заподозрила Лучезарного в том, что он не рад видеть внука! Дурочка я..
На угрюмом лице Светоча Справедливости мелькнула еле заметная тень улыбки – и Яблоня немедленно её заметила.
— Лучезарный не сердится на меня, глупую? – спросила она наивно, и я вдруг понял, в чём заключалась её игра, отчаянная, рискованная и великолепная – истинно по-женски изощрённая. – Взгляни-ка на государя и своего деда, господин мой Огонь, – и повернула младенца личиком к трону. – Посмотри, чей ты внук, прекрасное дитя! – залепетала с тем безотчётным и весёлым восхищением, какое всегда слышится в речи счастливых матерей. – Твой дедушка – сам Светоч Справедливости, величайший из царей! Ты видишь, сердечко моё?
Сановники отца смотрели на Яблоню расширившимися глазами – а я обнял её за плечи и притянул к себе. Яблоня прильнула ко мне всем телом – я почувствовал, как она мелко дрожит от напряжения, но не было времени умирать от нежности.
— Я прошу Лучезарного простить мою младшую жену, – сказал я, улыбаясь так смущённо, как только сумел. – Она царевна северной страны, не знает приличий и порядков, из любви к внуку Лучезарного и из восхищения им самим делает невольные неловкости..
Кажется, Светоч Справедливости хотел что-то сказать, но его прямо-таки перебила госпожа Алмаз. Её резкий голос пресёк перешёптывание сановников и моих братьев, заставив всех оглянуться:
— Ну вот что, да услышит государь, – сказала она. – Пока я жива, они под моим покровительством, что бы тебе ни говорил этот болван Сумрак. Они стоят больше, чем твой Сумрак и прихвостни Орла вместе взятые. Ай да девчонка, совсем как я в молодости..
— Ты обдумала свои слова, матушка? – спросил Светоч Справедливости.
— Это мой Ветер, – сказала госпожа Алмаз. – Мой внук и его женщина. Я высказалась.
Яблоня вывернулась из-под моей руки, подбежала к креслу госпожи Алмаз раньше, чем кто-то из людей опомнился, преклонила колена рядом с ней и поцеловала её пергаментные пальцы.
— Я подтверждаю всё до последнего слова, – сказала госпожа Алмаз торжественно, кладя ладонь на головку Яблони. – Государь, ты позвал меня сюда, дабы получить мою помощь в семейном деле – получи. А в прочих делах вроде политики и войны мужчинам да позволено будет делать любые глупости.
Светоч Справедливости некоторое время раздумывал, глядя на меня скептически, но когда его взгляд падал на Яблоню, усевшуюся в ногах госпожи Алмаз и воркующую с младенцем, его лицо невольно смягчалось. Челядь напряжённо ждала. Я ощутил спиной, что сзади встали близнецы, защищая меня от стрел; я уже прикидывал, как лучше закрыть собой Яблоню, когда Лучезарный вздохнул и произнёс:
— Ну что ж.. Быть по сему.
Мы выиграли первый общий бой в этих стенах.