Страница 4 из 5
— Надолго?
— Пока не знаю...
Он снова посмотрел на мать, с вопросом, который не стал произносить вслух. Федерика сделала вид, что не заметила. Вместо этого она повернулась к Хэлен, на её лице было выражение мягкой непреклонности, с которой она, должно быть, когда-то укладывала сына спать.
— Алессандро работает в La Repubblica, — сказала она с не требующей перевода интонацией. — Уже второй год. Лучший молодой журналист в редакции, так считает его шеф, — она бросила на сына короткий взгляд, в котором сочетались гордость и лёгкое предупреждение. — Так что грубить гостям у него нет ни времени, ни причин.
Алессандро не ответил. Лишь чуть заметно поджал губы.
— La Repubblica— серьёзная газета, — вежливо подметила Хэлен, чувствуя нарастающее напряжение.
— Да, — сухо согласился он. — Серьёзная.
Повисла неловкая пауза. Хэлен потянулась за сумкой.
— Федерика, спасибо вам за кофе. Мне пора. Нужно найти отель, привести себя в порядок с дороги, — она улыбнулась, коротко, как можно естественней, пытаясь проглотить ком в горле. — Я рада, что застала вас дома. И ещё раз примите мои соболезнования.
— Никакого отеля, — неожиданно твёрдо заявила Федерика. — Оставайтесь.
— Право, не стоит. Вы и без того...
— Хэлен, — Федерика произнесла её имя так, как произносят имена людей, которых давно знают, хотя виделись они всего пару раз в жизни. — У нас есть гостевая комната. Вы устали после перелёта. Оставайтесь.
Хэлен взглянула на Алессандро. Тот стоял, прислонившись плечом к балконному проёму, и смотрел куда-то вдаль, всем видом давая понять, что раз его мнения не спрашивали, то он его оставит при себе. Но именно этот взгляд, намеренно отведённый в сторону, заставил Хэлен задержаться.
Конечно, ей нужно было уйти. Найти тихий отель подальше от этой виллы, вытянуть на кровати затёкшие ноги и, наконец, спокойно обдумать всё происходящее. Письмо об убийстве Генри, болезнь и смерть Миллера, неожиданную неприязнь его сына... Ей нужно было побыть одной и просто подумать.
Но сил совсем не осталось.
— Спасибо, Федерика, — наконец сдалась Хэлен. — Если это действительно не затруднит.
Федерика уже шла к лестнице на второй этаж.
Гостевая комната оказалась уютной и светлой, с окном на залив. На горизонте, в золотом предзакатном свете, небольшим тёмным холмом парил над морем Везувий.
— Ванная — вторая дверь направо. Полотенца в шкафу, — Федерика на секунду задержалась на пороге. — Ужинаем мы в восемь.
— Благодарю вас, наверное, я лягу прямо сейчас. Джетлаг, просто падаю с ног...
— Конечно, Хэлен, отдыхайте.
Дверь закрылась.
Хэлен поставила сумку на кровать, распахнула окно и жадно втянула пряный южный воздух. Внизу в саду ветер шевелил ветви белого олеандра.
Деменция. Несколько лет Миллер не мог ни писать, ни говорить.
Она достала конверт и ещё раз посмотрела на почерк. Это точно был почерк Джона — она знала его слишком хорошо, чтобы ошибиться. Те же округлые буквы, тот же наклон вправо. Только чуть более неровный, более сбивчивый, чем прежде. Но его, несомненно, его. Как такое возможно?..
В доме было тихо. Потом, где-то внизу звякнула посуда.
Глава 3
Помпеи, 30 лет назад.
Луна стояла высоко, заливая древние камни холодным бледным светом, и руины в этом свете казались не мёртвыми, а просто спящими, как будто город лишь на время закрыл глаза и в любой момент мог проснуться. Тени от колонн лежали на земле длинными чёрными полосами. Пахло нагретым на солнце известняком, сухой травой и чем-то пряным — должно быть, где-то поблизости рос мирт. В траве надрывались цикады.
Она пришла первой, как всегда.
Когда он появился из темноты, она не успела ничего сказать. Он сразу взял её лицо в ладони и поцеловал, долго, без предисловий, как целуют, когда знают, что времени мало. Его ладони были тёплыми и чуть шершавыми, и она прижалась к ним щеками. Обхватила его руками, притянула ближе, и платье соскользнуло с её стройного тела на камни. Всё остальное тоже ушло — осторожность, тревога, внутренний голос, который шептал, что нельзя, что опасно, что сторож обходит руины каждые два часа.
Сейчас ей не было дела ни до сторожа, ни до отца, ни до всего остального мира за пределами этих древних стен. Камень под спиной был тёплым, он хранил дневной жар, отдавал его медленно, как будто не хотел отпускать. Она смотрела в лицо любимого, совсем близко, в его тёмные глаза, отражающие звёздное небо, и думала, что тоже не желает его отпускать от себя. Она знала каждую чёрточку на его лице: эту складку у губ, эту едва заметную ямочку на подбородке, родинку над левой бровью. Знала и всё равно каждый раз не могла наглядеться.
Он целовал её шею, плечи, ключицы, и она закрывала глаза и слышала только его дыхание и лёгкий шум ветра в кипарисах, и ночной воздух был настолько тёплым и мягким, что казался почти осязаемым. Его руки обнимали её так, будто боялись, что она вдруг исчезнет. Он тихо шептал её имя, чтобы могла слышать только она, и от этого перехватывало дыхание.
Потом они лежали рядом не двигаясь. Пахло тёплой от солнца вулканической лавой, розмарином и лавром, и его кожей — чуть солёной, тёплой. Сквозь стрекот цикад она слышала далёкий шум редкой машины, где-то там, за стенами древнего города. Медленно, запоминая, она провела пальцем по его руке, по внутренней стороне запястья, где кожа была тоньше и заметно светлее.
Она вспомнила, как впервые увидела его. Ей было восемь, а ему девять — отцы привели их на какой-то семейный ужин и торжественно объявили, что однажды их дети поженятся и семьи породнятся. Взрослые смеялись, звенели бокалами, а она смотрела на высокого темноглазого мальчишку и не знала, что сказать. Он тоже молчал. Потом вдруг предложил: пойдём посмотрим сад! Они убежали из-за стола и с тех пор были неразлучны. Всё детство, всю юность. Им и не нужно было никаких объявлений, они просто знали, что созданы друг для друга.
Даже когда не стало мамы – тяжёлая болезнь унесла её, когда дочери было всего двенадцать – даже тогда она знала: у неё есть он, и он был её миром.
А потом что-то случилось. Она так и не поняла, что именно. Взрослые говорили об этом вполголоса, обрывали разговор, едва завидев её. Какая-то сделка, какое-то предательство, большие деньги и задетая честь, и за всем этим что-то ещё, тёмное и страшное, о чём вовсе не говорили вслух.