Страница 49 из 62
20. А потом круп
Но самое ужасное ждало меня впереди. Подошла реквизитор Люда. В отличие от костюмера Любы, Люда — молодая женщина, но тоже очень опытная и конкретная.
— Василий Степанович, у нас ЧП, — жестко сказала она.
— Господи милосердный! — в отчаянии воскликнул режиссер. — Я точно умру, при чем прямо сейчас. Ну что, что еще случилось⁈
— А вот, полюбуйтесь, — и она протянула ему фантик от конфеты. — В туалете нашем валялся, кто-то в мусорку не попал.
Я выдохнула. Это был мой фантик — от конфеты, которую я съела в туалете. Ну хоть, надеюсь, за непопадание в мусорку меня не будут распинать и чехвостить. Не самое страшное прегрешение. Тётин был того же мнения.
— Ну и что? — непонимающе произнес он. — Это к уборщице вопрос. Зачем вы бурю поднимаете? И так проблем выше крыши.
— Это конфета из детского подарка, — ледяным тоном сказала реквизитор. — Мы закупили двести пятьдесят подарков. Я специально проверила и пересчитала, двух кульков не хватает. Кто-то вскрыл коробку и украл подарки детей! Да еще так нагло, что даже скрываться не стал. Жрёт их прямо в театре! Фу, мерзость! — с отвращением скривилась она.
Режиссер задумчиво посмотрел на меня. Точно такой же конфетой я его угостила сегодня перед премьерой. А еще актрисы в гримерке видели, как конфета выпала из моего кармана — другая, но тоже, очевидно, из того же набора. А еще прямо сейчас в моей ладони зажат фантик, а зубы испачканы шоколадом. Еще одна подстава. Еще один точный и мастерский удар под дых. Контрольный удар, чтобы окончательно уничтожить меня и разрушить мою репутацию. В труху.
Не знаю, какого оттенка я была в тот момент. Наверное, такого же малинового, что и наш театральный занавес. Лицо горело, словно черти поджаривали его в адском котле. С обреченностью висельника, я открыла рот и глухо, словно чужим голосом, пробормотала:
— Я не брала подарки. Меня Пряников угостил.
— Опять Пряников? — с тоскою простонал режиссер. — Во всем виноват Пряников! Вы заврались, Илга. Потеряли связь с реальностью. Что с вами? Зачем эти упорные попытки оболгать нашего ведущего артиста? Я в вас очень, очень, очень разочарован, Илга. — каждое следующее «очень» звучало тише предыдущего, но вонзалось в мое сердце острее. — Я думал, вы другая. А вы… Вы…
Он махнул рукой, так и не найдя подходящего слова, способного окончательно и навечно пригвоздить меня к этой доске позора, развернулся и ушел.
— Мерзость, — с непередаваемым отвращением сплюнула Люда и тоже ушла.
Я осталась одна.
Второй акт прошел как в тумане. Я сидела за кулисами на полу, обхватив коленки и уставившись в одну точку. Артисты молча обходили меня. Рация валялась рядом. Она уже не требовалась, спектакль шел своим чередом, все справлялись без моего контроля.
Зачем я здесь, спрашивала я саму себя. Меня все равно уволят. Вышвырнут с позором. И ничего уже не сделать, никак не оправдаться. Будут навеки считать меня лгуньей и воровкой: все вокруг, весь наш грёбаный городишко. И нет никакого смысла тут сидеть, нет никакого смысла вообще жить дальше. Надо просто пойти домой, зарыться под одеяло и лежать так, пока не умру.
И не надо, пожалуйста, объяснять, что это неправильные и глупые мысли. Сейчас я это и сама понимаю. Но это сейчас, а тогда я думала именно так, и ничего с этим уже не поделать. У каждого человека бывают моменты, когда жить не хочется, да и непонятно, зачем. И какой бы умный и разумный этот человек ни был, а мысли его в такие моменты самые что ни на есть глупые. Только не все потом в этом признаются. А я не хочу скрывать. Какая есть, такая уж я есть. Хорошая или плохая, умная или глупая — не мне судить. Но как минимум, я не вру. Даже самой себе.
Подошёл Баранов.
— Ты чего тут сидишь? — склонился он надо мной. — Там девчонки в гримёрке уже поляну накрывают. Будем премьеру отмечать.
— Не хочу пить, — сказала я.
— Это правильно, — поддержал он. — Хотя и зря. Ты не переживай. Жизнь — она как зебра. Черная полоса, потом белая…
— А потом жопа? — уточнила я.
— Ну зачем так грубо? Назовем это «круп».
— Ясно, — вздохнула я. — Белая полоса, черная полоса, потом круп… А потом ты труп.
Подошел режиссер:
— Лев Львович, позовите, пожалуйста, актеров, скоро на поклоны пойдем.
Вообще-то это моя работа, но Тётин делал вид, что меня тут нет.
— Василий Степанович, я могу пойти домой? — спросила я, глядя на мыски своих кроссовок.
— Иди, — равнодушно бросил он.
Я выбралась из театра с таких ощущением, что сбегаю из стана врагов. А ведь раньше я наивно думала, что это лучшее место на земле. Ну и дура.
Потом уныло брела по городу сквозь радостный гомон горожан и туристов, оккупировавших площадь двух Гриш. Одни снимались на фоне главной ёлки, другие ради эффектного фото карабкались на большое розовое сердце, украшавшее романтичную надпись: «I love Vsevolod». Девушки в костюмах Снегурочек танцевали на камеру для какого-то модного рилса. Площадь освещали черные кованые фонари и протянутые между ними гирлянды, переливающиеся яркими цветами. В честь Рождества установили пряничные теремки, торговавшие медовухой, глинтвейном, пирожками и сувенирами. А на фоне всего этого разноцветного веселья спокойно и величественно возвышались белый купол церкви Святого Григория и белая колоннада Театра. Два столпа нашего города. Один дает пищу духовную, другой — душевную.
Я пробралась сквозь толпу и перешла дорогу, на которой всего месяц назад так неудачно повстречалась с колесами мчащегося велосипеда. А ведь с этого все и началось. А сегодня — закончилось. Короткий и увлекательный путь в пропасть.
Чуть пройдя, свернула в тихий и темный переулок. В нашем городочке стоит на сотню метров отойти от центра — сразу попадаешь в замшелую глушь. Переулок обрамляли одноэтажные деревянные дома, некоторые — свежепокрашенные, с веселыми резными наличниками, другие — полусгнившие перекошенные лачуги, некоторые — просто заброшенные развалины. Разноголосым хором залаяли собаки.
— Не трудитесь, — строго сказала я им, — Меня сегодня уже начальник облаял. Мне достаточно.
Зазвонил телефон. Артём.
— Ну чего там, как все прошло?
— Так себе, — сказала я.
— С Пряниковым какая-то непонятка вышла, да? — проявил он проницательность.
— Да, — призналась я. — Ты был прав.
— «Я был прав»… Как мрачно это прозвучало. Наверное, лучше бы мне ошибиться, да? Что случилось?
— Пряников меня подставил по полной программе. Всё, как ты напророчил. Только намного хуже.