Страница 47 из 62
— Мужиков позови, их тоже подмалюю, — попросила Люба. Это была женщина лет семидесяти, безумно опытная и, что называется, матерая. Говорила она хриплым, резким голосом и четкими отрывистыми фразами. Говорят, гримировала еще Джигарханьяна и Веру Алентову.
Я вышла в коридор с двумя горячими кружками, поставила их на подоконник и, стараясь звучать уверенно, произнесла в рацию:
— Актеры приглашаются в женскую гримерку.
Из мужской комнаты тут же высыпали обрадованные парни.
— Ну наконец-то, дождались приглашения! — хохотали они — Времени, правда, в обрез. Девчонкам прямо срочно надо или можно после премьеры?
Они глумливо лыбились, и я поняла, что опять сморозила глупость. С кривой улыбкой поднесла рацию к лицу и добавила:
— Любовь Борисовна ждет актеров на грим. Заходить по мере выхода на сцену. Первый идет Трубадур.
Пряников вальяжно вышел из гримерки. В руке он держал бублик.
— Спасибочки, помрЁж. Бублик хочешь?
— Нет, — сказала я.
— А дырку от бублика?
Все заржали. Я молча ушла в офис. Поставила на стол две кружки с чаем. Василий Степанович жадно отхлебнул и рассеянно взглянул на меня.
— Второй звонок давали?
— Нет, команды не было.
Хрен я чего теперь сделаю по собственной инициативе, без команды сверху.
— Звони.
Я передала звукорежу указание, и по театру полился второй звонок. Тётин еще раз отхлебнул чаю и вышел. Я с чашкой в руке поплелась за ним.
В женской гримерке собралась целая толпа. Люба красила Пряникова. Рядом стояли и сидели Марго, Наташа, Акулина, Светлана и несколько актеров. Тётин пожал Пряникову руку.
— Спасибо, что так быстро прибыл.
— Да не за что, — отмахнулся Трубадур.
— Ты не распевался сегодня?
— Дома в душе пел, — усмехнулся тот. — Ну и по пути немного.
— Ну хоть так. А ты слова повторил? — обратился режиссер к многодетному актеру. — А то путался в последний раз.
— Всю ночь учил, — кивнул тот.
— Главное — четче! — наставлял Василий Степанович. — Следите за дикцией! Особенно молодые. Не знаю, чему вас сейчас в театральных учат, разговариваете, будто каши в рот набрали. Громко, четко, задорно, энергично! И темповее, без провисов! Тайминг блюдем. И не волнуемся. Вы — артисты! А это звучит гордо.
— Всё, накалякала, — сказала Люба. — Следующий!
Пряников встал, довольно улыбаясь. Брови у него стали чернее, глаза голубее, кожа белее, а на щеках заиграл юношеский румянец. Правда, всё это будет видно только на сцене, в свете софитов, из полумрака зрительного зала. А тут, под электрическим освещением он казался зловеще раскрашенным клоуном.
За стол к Любе сел Пупсик, широко улыбаясь. Это был его первый выход на сцену, и малыш изо всех сил старался казаться беспечным и невозмутимым.
— Все, друзья мои, зазерняемся, — напутствовал актеров режиссер. «Зазерниться» на театральном жаргоне значит — войти в роль, то есть поймать «зерно» роли, уловить сущность своего персонажа. Про «зерно» роли еще Станиславский писал, от него всё и пошло.
— Сереж, ну ты как, готов? — спросил режиссер. Пряников кивнул. — Отлично, тогда готовность номер ноль. Через пару минут даём третий звонок.
Трубадур выходит на сцену первый, потом по очереди заходят животные и все остальные. Так что если он готов — можно начинать.
Я пошла к выходу за кулисы. Там уже стояли или сидели на полу некоторые актеры. Я села рядом с молодым парнем, игравшим Третьего охранника.
— Большооой секрет! — высоко пропищал он, поворачиваясь ко мне.
— Большоооой секрет! — пропищала я еще выше.
— Большоооооой секрет — пискнул он почти на ультразвуке.
Я хихикнула и с удовольствием отхлебнула свой давно остывший чай. Всё будет, мать его, хорошо. Я так решила
* * *
Дали третий звонок, и спектакль начался. Всё шло вроде неплохо. Я по рации предупреждала актеров о выходе на сцену, хотя они и так подходили заранее и вели себя на редкость дисциплинированно. Вообще, на удивление, все работали слаженно. Не было накладок ни со светом, ни со звуком, никто не забывал слова или реквизит. Спектакль катился по своей колее. Пряников с музыкантами исполнили Песню Друзей. Из-за кулис она звучала довольно прилично: бодро, весело, энергично. Дети хлопали, родители подпевали. В нужных местах раздавался хохот.
Так, в штатном режиме добрались до антракта. Я немного выдохнула. Премьера состоялась. Жизнь продолжается. Пряников хоть и подставил меня, но не так уж и фатально. Просто мелочная пакость, досадная накладка перед спектаклем. Я сделала себе новый горячий чай и устроилась на полу за кулисами, чтобы выпить его с оставшейся шоколадной конфетой. Рядом валялась рация. Небольшой театральный пикник.
Почему же мама плакала в тот день, в вечерней электричке? Я так и не узнала. Но молю небеса, чтобы причиной была не я. Мне было пятнадцать. Переходный возраст со всеми вытекающими. Как и многие подростки, я начала огрызаться, делать все по-своему, носила какие-то жуткие фиолетовые дреды и даже, с Викиной подначки, сделала пирсинг на пупке.
Но совсем уж трудным подростком я не была. И отношения с мамой оставались хорошие, даже дружеские. В худшем случае, она пожимала плечами и тихо бросала: «Не понимаю тебя». Это значило, что я сделала что-то плохое. Ора, воплей, драк, оскорблений и прочих семейных радостей, которыми была наполнена жизнь моих одноклассников, в нашей семье никогда не было. И тем не менее, эти тихие, недовольные слова действовали на меня куда острее самого громкого крика. Когда на меня орут, мне плевать, даже жалко человека: ну чего он так надрывается? А когда тихо обвиняют — вот тогда по-настоящему страшно.
В целом, мы были тихой и благополучной семьей. Со стороны — образцовой. Отец, правда, присутствовал только номинально, он почти все время лежал на кровати, спал или пялился в телефон. Отдыхал после работы в больнице. Я не помню, чтобы в последние годы он вообще что-то говорил мне или матери. Жил молча, на своей волне. Если спросишь, как дела, всегда один ответ: «Устал». Он всегда был уставший, даже когда ничего не делал. Может, мама плакала из-за него? Почему-то в это слабо верилось. Мне казалось, мама и папа живут в своих мирах, в параллельных реальностях, и вообще не замечают друг друга. По крайней мере, она никогда на него не жаловалась и не ругала при мне. Почему же, черт возьми, она плакала?
Подошел Василий Степанович. Я поспешно встала на ноги и улыбнулась, но улыбка тут же сползла с губ. Он был бледен как мертвец.
— Илга, где флаеры?