Страница 25 из 62
9. Большой секрет
— Что тут происходит? — угрожающе просипел Тётин.
— Помогал ребятам, вы же сами просили, — с наивной улыбкой ответил Тёма.
— Нет, вы не помогаете, — помрачнел режиссер, — А мешаете! Вы не задействованы в спектакле и не должны вмешиваться в процесс.
— Но вы же сами сказали…
— Вон! — еле слышно шепнул Василий Степанович, но прозвучало это громче любого крика.
Артем, покраснев от обиды, молча собрал свои вещи и ушел.
— Теперь играйте, — велел режиссер остальным.
Музыканты заиграли, но звучало это как-то неслаженно, сыро и… блекло, что ли. Хотя Светлана играла хорошо, и было видно, что она действительно тренировалась все эти дни, но одной её гитары явно не хватало. Она могла играть либо ритм (аккорды), либо соло (мелодию). Изначально режиссер велел ей играть аккорды, но теперь решил, что без мелодии песня не звучит и потребовал играть соло. Но вышло еще хуже. Пупсик барабанил старательно, Наташа изо всех сил трясла маракасами, а многодетный актер послушно бил палочкой по треугольнику в нужные моменты, но песню это не спасало. Ансамблю отчаянно не хватало второй гитары. И теперь, после ухода Артема, это стало особенно очевидно.
— Позови звукорежа на следующую репетицию, — поручил мне босс. — Пусть что-нибудь придумает.
Я записала в блокнотик.
Вечером того же дня я опять встретила Артема, на этот раз на спектакле. Давали нашу новую детективную пьесу — «Кошмар под вязами». Как новый временный рабочий сцены, он вместе с напарником устанавливал декорации, выносил и заносил мебель. Вообще-то это работа Пупсика, но тот отпросился под предлогом очень сложной репетиции и необходимости потренироваться дома. Непонятно, как он будет тренироваться, если его барабанная установка теперь в театре, но режиссер разрешил.
При первой же возможности Артем набросился на меня и стал расспрашивать, какое впечатление вызвало у режиссера его фееричное выступление. У меня начали закрадываться подозрения.
— Так ты, значит, наврал мне, да? Якобы ты пришел, чтобы проникнуться театром, понять его и все такое прочее… Лапши мне на уши навешал опять. А сам просто хочешь эту роль получить, не мытьем, так катаньем!
— Одно другому не мешает, — невозмутимо отвечал Тёма. — Я хотел одновременно и проникнуться театром и проникнуть_в_театр. Разве это не логично?
— Нет, — отрезала я. — Нельзя одновременно и рыбку съесть, и…— Я попыталась подобрать приличное окончание. — … и курицу. Ну, это когда типа в самолёте обед раздают, там или курица, или рыба… — Прибаутка у меня явно не получилась. Я покраснела и, чтобы скрыть смущение, перешла в атаку. — Ты никогда не получишь эту роль! И никогда не станешь актером. Настоящий актер должен болеть театром! — вспомнила я слова Баранова. — А ты…
— А я слишком здоров, — хмыкнул Артем. — Всё понятно. Пригвоздила так пригвоздила. Надеюсь, пророчества удаются тебе хуже, чем… чем народные поговорки. Что ты делаешь в среду?
— Работаю, как всегда.
— Но вечернего спектакля не будет, не так ли?
— Ты уже стихами заговорил, — нервно хохотнула я. — «Спектакля» — «не так ли»! Пакля-сакля…
Он молчал, и я прекратила паясничать.
— Вроде не будет, а что?
— Приходи на наш концерт.
— Чего?
— Того. Концерт группы «Спасайся кто может!». Послушаешь нашу
какофонию вместо музыки.
— Спасибо, конечно, но я не хожу на такие мероприятия. Не моё это. Лучше Тётину отдай билеты, он хотел.
— Да? А может, это ты тогда…
питекантропша
? — с обидой произнес он. — Может, это ты искусство не понимаешь? И знаешь, что? Настоящий музыкант должен болеть музыкой. А ваши «осел, козел, да косолапый мишка» как ни садятся, а в музыканты не годятся. И получится у вас не музыка, а лажа полная!
Он развернулся и ушел.
— Ну надо же, — крикнула я вслед. — Басню Крылова процитировал. Значит, хоть одну книжку в жизни прочитал. А по виду и не скажешь.
Тёма обернулся, опустил низко подбородок, поднял локти над головой и подпрыгнул пару раз, изображая, видимо, того самого питекантропа.
— У! У! — проухал он питекантропским голосом, после чего вновь превратился в человека и скрылся за поворотом.
* * *
На следующей репетиции разразился скандал. Надо сказать, что на третье занятие по вокалу Пряников явился чётко и без опоздания, однако дело это не спасло. Преподаватель, давняя подруга Василия Степановича, пожаловалась, что ученик плохо выполняет ее указания, несерьезно относится к процессу обучения и вообще безнадежен. Ну и отказалась с ним заниматься. Тётин рвал и метал. Он немного оклемался после болезни, однако страдал от остаточных симптомов, одно из которых — раздражение и ненависть ко всему живому.
— Хорек немытый! Недоуздок недоделанный! — скрежетал он зубами, удивляя разнообразием своих неожиданных ругательств.
Мы сидели вдвоем в офисе, а в зале для репетиций уже собирался народ. Кто-то приоткрыл дверь и сунул к нам нос, но тут же убежал, громко топоча по мраморному полу.
— Может, найти ему другого преподавателя? — предложила я.
— Я ему что, мама? — прищурился исподлобья режиссер. — Или, может, бабушка? Я и так нашел ему лучшего преподавателя в городе. Лучшего! Нет, я точно умру.
Он упал на стул и молча сидел, понурив голову. Я молчала.
— И зачем я трачу своё время на этих неблагодарных людей? — пустился в мрачные рассуждения режиссер. — Лучше бы потратил на семью. Я жену вижу только мельком. Уже забыл, как ее сиськи голые выглядят. Про задницу вообще молчу.
Я смущенно разглядывала мыски своих кед. Внезапные Тётинские откровения всегда вгоняют меня в ступор.
— Актеры — самое ничтожное племя, — продолжал разглагольствовать шеф. — Важничают, выделываются, а внутри пустышки. Книг не читают, о вечном не думают. Скачут по жизни как козлики по горам. Сам был актером, знаю.
Я удивилась: не знала о таком факте его биографии. Но комментировать не решилась. Сегодня он актеров ругает на чем свет стоит, завтра — любит без памяти. Лучше не вмешиваться.
В конце концов, что я могла сделать? За дверью раздавались нетерпеливые актерские голоса. Подошло время репетиции. Наконец, Василий Степанович поднял на меня усталые глаза и сумрачно произнес:
— Зови своего жениха.
— Он не мой жених, — запротестовала я.
— Давай только не будем вмешивать твою личную жизнь в творческий процесс, хорошо? — пробурчал он.