Страница 2 из 62
Вообще наш Драник — это гремучая смесь удивительных личностей, каждый из которых, между нами говоря, немного с чудинкой. И при этом каждый, разумеется, считает себя единственным нормальным человеком в этом безумном балагане. Хотя единственный нормальный человек тут — это я. Но и это уже неточно.
Вошла Наташа — женщина средних лет, которая благодаря низкому росту, играет детишек или зверушек, при чем обоего пола. Ее амплуа называется «инженю», поэтому режиссер с ласковой саркастичностью называет ее
инженюша
. В сегодняшней взрослой постановке ей досталась роль почтальона. Вообще по сценарию почтальон был мужчиной, но режиссер решил, что женщина-почтальон добавит нашему кровавому детективу комические нотки. Ну что ж, Творцу (с большой буквы «Т») виднее.
— Там детектив травмировался. Аптечку просят.
Вскочив на ноги и достав из холодильника коробку с аптечкой, я помчалась на место происшествия — в мужскую гримерку. Актер Пряников, играющий одну из главных ролей (брутального детектива с мрачными остротами и ранимым, как выясняется позже, сердцем) увлеченно сосал указательный палец. Оказывается, он поранил его при открывании рыбной консервы и, чтобы не истечь кровью, останавливал кровотечение посредством слюны.
— Пряников, тебя что, дома не кормят⁈ Еще два выхода у тебя, не мог подождать⁈ И приспичило же тебе эту консерву открывать! — лютовал Василий Степанович. —
И рыбки захотелось съесть, и
… Ирма, тебя где черти носят???
— Да я на минуточку, чаю отошла выпить, — пролепетала я.
— Еще одна! Не кормлена, не поена, бедная-несчастная коза-дереза… Вы сюда пожрать приходите или служить⁉
В театре не работают, в театре служат, эту истину я уже усвоила. А служить театру суть отказаться от всего мирского, включая сон и еду, это понятно. Под ругательный аккомпанемент режиссера я помазала ранку йодом и заклеила пластырем. Хорошо, что рана пустяковая, а то Наташа так меня напугала! «Детектив травмировался». Любят же эти драматические актеры
драматизировать.
Пряников надел кожаные перчатки и пошел готовиться к выходу на сцену. Проходя мимо стола, он стремительным движением зачерпнул ложечкой кусок консервы и отправил в рот. Брови режиссера вскинулись вверх, но гром не прогремел. Усиленно работая челюстями, детектив Стивенсон вспоминал свою следующую реплику.
Никопольский, Зам и Василий Степанович — три кита, на которых держался наш театр. Хотя скорее они напоминали лебедя, рака и щуку, тащивших нас в разные стороны. Дело в том, что Никопольский любил современное искусство, Василий Степанович любил украшать это искусство своими новаторскими находками (например, кишками), а Зам любил деньги. И последнее — огромное счастье. Если в театре все любят искусство, он обречен на банкротство. Хотя бы кто-то один должен любить деньги. Только Зам спасал Драник, всеми силами приближая наше модернистское искусство к широким всеволодским массам, а массы — к искусству.
Разумеется, все трое терпеть не могли друг друга, хотя на людях любезничали так, словно они лучшие друзья (а то и чего похуже). Но это был лишь искусно поставленный спектакль. Мне удалось убедиться в этом в одну из первых рабочих смен. Была репетиция «Аленького цветочка». Василий Степанович бесился. Приглашенная артистка из Театра Комедии, игравшая Настеньку, жутко переигрывала. По мнению режиссера, все артисты Театра Комедии жутко переигрывают и в то же время — совершенно деревянные. Как объяснить это противоречие? Да очень просто. Всеволодский театр комедии — наш главный конкурент, и зрители любят его больше, но это лишь потому, что у них нет вкуса.
В общем, режиссер психанул и куда-то убежал. Актеры разбрелись по гримеркам. Я сидела на сцене, на волшебном холме, покрытом жесткой искусственной травой. Аленький цветочек валялся рядом. Вошел Зам:
— Где это тётин хрен? — спросил он.
— Чего? — опешила я. В моем понимании, сочетание «тётин хрен» — совершенный оксюморон или, говоря по-русски, полная ерунда.
— Ну хрен этот тётин куда подевался? В алкомаркет за углом⁈ Время вообще-то рабочее у всех идет. Оп-ла-чи-ва-е-мо-е!
— Вы про Василия Степановича? — догадалась я.
— Ой, а вы кто⁈ — вздрогнул Зам. — Кажется, я обознался. Вы не знаете, где наш уважаемый и горячо любимый Тётин Василий Степанович?
Так я узнала фамилию своего босса. Просто удивительно, как такой утонченной новаторской душе могли достаться столь приземленные имя, фамилия и отчество? Насмешка создателя, ухмылка судьбы.
Вошел режиссер. Пакет, который он нес, подозрительно позвякивал.
— Ой, здравствуйте! А я-то вас ищу везде, красавицу вот вашу пытаю! — приторно залебезил Зам, косясь на меня.
— Добрый, добрый вечер Тырыбыр Тырыбырович! — примерно так звучат непроизносимые имя-отчество Зама, которые я пока не в силах запомнить. — А мы вот все репетируем, детишек готовимся радовать.
— Детишки — это святое! — с блаженной улыбкой закивал Зам. — Цветочки жизни нашей! Аленькие! А когда заканчиваете?
— Да вот сейчас с Настенькой нашей прогоним две-три сценочки и по домам побежим.
— Вот молодцы какие! А больше не будете до показа репетировать?
— Да как же не будем! И завтра будем, и послезавтра! Надо, чтобы текст от зубочков отскакивал! Каникулы начнутся у детишек, каждый день будем «Цветочек» показывать Актеры же у нас как: то болеют, то похмелье, то, извиняюсь, в депрЭссии! А текст все равно должен отскакивать, от зубочков-то.
Они с ненавистью смотрели друг на друга. В глазах Зама легко читалось: «Ты актеров загонял уже, столько репетиций для какой-то детской сказочки, а платить мне потом чем⁈» Ну а в глазах режиссера сверкал ответ: «Я художник, я халтуру гнать не буду! Жалуйся Никопольскому, если только сможешь его разыскать!». Но улыбки были натянуты плотно, как восковые маски. И, не снимая с лиц этих зловещих улыбок, заклятые коллеги раскланялись, и Зам побрел восвояси.
— Что у тебя тут все валяется⁈ — сразу накинулся на меня раздраженный режиссер, пиная аленький цветочек. Я подскочила и воткнула цветок на место — в центр волшебного холма.
— Где Настенька, коза эта драная⁈ Взял пришлую на свою голову…
Я помчалась разыскивать актеров и звать обратно на репетицию. Вообще-то у нас есть штатная «юная красавица» — тридцатипятилетняя Марго, прима №2, но она в ту пору чем-то обидела режиссера, и он поставил ее второй сестрой.