Страница 17 из 62
Я рассеянно осмотрелась. В гримуборной царил привычный беспорядок. Шкафы, увешанные и заваленные сценическими нарядами. Диванчик, пара комодов и четыре стола с зеркальными трюмо, заставленные бесконечными тюбиками, флакончиками, палетками. Суккуленты на подоконнике, парики и шляпы на фаллических подставках, фен, полузакатившийся под диван. Повсюду валяются листы с распечатками ролей, исписанные пометками, засыпанные пудрой, залитые чаем. На стенах фотографии из разных спектаклей и вновь бесконечные благодарности, грамоты, вымпелы…
Зашла Акулина Ивановна.
— Илга, опять разошлось, заколи булавками, что ли!
Я выполнила просьбу. От Примы пахло табаком (возможно, одноименным). Значит, уже успела покурить, хоть пауза всего несколько минут. Идеальный тайм-менеджмент!
— Сяду на шпинат, вот завтра проснусь и сяду! — томно бормотала звезда.
— Не надо вам ни на шпинат, ни на шпагат, — протестовала я. — Просто платье нужно побольше.
— Дождешься от Любки нормального платья! — прошипела Прима. — Скорее верблюд залезет ей в ушко. Спасибо Илгочка, хорошо заколола, теперь ни вздохнуть, ни пёрнуть!
И побежала, шурша юбками, на сцену.
* * *
На другой день я проснулась с мыслью, что допустила большую ошибку. Ну зачем я позвала этого противного Артема в театр? На сегодня была назначена репетиция второго спектакля, про бобров, в котором были задействованы, в основном, молодые актеры. А вдруг Василий Степанович захочет сделать гитаристом какого-нибудь Зайца? Налить панк-рока в нежные ушки трехлетних малышей. С него станется! А мне придется помогать этому лицемеру освоить роль.
Но потом я вспомнила свою максиму про мост и решила: будь, что будет. Что хорошо для театра, то и для меня… приемлемо.
На репетицию я пришла за двадцать минут. Хотелось побыть в одиночестве, распечатать роли (Тётин вчера внес в пьесу какие-то изменения), попить чаю, поглазеть в окошко на голубей, любящих разгуливать по площади Двух Гриш. Но этим планам не суждено было сбыться.
Еще на подходе к театру я заметила знакомую синюю фигуру с красным наконечником, оседлавшую мраморные перила нашего Храма Искусств. За спиной на лямках висел черный чехол для гитары.
— Привет, красотка! — радостно замахал Тёма руками.
— Доброе утро, — холодно сказала я. — Пойдем.
Я отвела его в пустой репетиционный зал и оставила ждать режиссера, а сама отправилась в офис. Минут через десять вошел Василий Степанович.
— Пряников на занятии? — спросил он вместо «здрасьте».
О черт! Опять я забыла поработать напоминалкой для актера Пряникова.
— Сейчас позвоню, — пролепетала я.
— Ира, ты почему такая забывчивая стала? Может, тебе витаминок попить, для памяти? — Как бы в наказание за косяк он опять стал называть меня разными именами. — Каши мы так не сварим!
Я и сама понимала, что его каша уже подгорает и скоро польется через край. Потому смиренно извинилась и набрала номер.
— Аллоу? — сонным голосом ответил актер.
— Сергей, здрасьте, это помреж, вы не забыли про занятие по вокалу? — запинаясь, протараторила я, хотя уже прекрасно понимала, какой будет ответ.
— Забыл, — зычно зевнул артист. — А во сколько оно?
— Через восемь минут, — чуть не плача ответила я.
— А, ну…
Режиссер выхватил у меня телефон и заорал в трубку:
— А ну быстро ноги в руки и лети! Ванесса Петровна ждать не будет! И если ты еще хоть раз… Хоть на пять минут… Уволю обоих!!!
Я не слышала, что отвечал Пряников, но фраза «уволю обоих» заставила меня вздрогнуть. Кто же второй? Уж не я ли?…
— Я умру, я точно умру! — патетично стонал Василий Степанович, вытирая пот со лба. — Ванесса Петровна — лучший преподаватель вокала в городе. Лучший! К ней очереди, к ней звезды из Москвы приезжают! А что этот сморчок? Кем он себя возомнил, а? Думает, если Никопольский спит с его женой, так ему все можно⁈
У меня аж глаза на лоб полезли. Эта информация вряд ли предназначалась для моих ушей, но обуреваемый эмоциями, Тётин уже не держал себя в руках. А впрочем, ничего удивительного. Это театр, тут сплетни распространяются со скоростью света из прожекторов.
Пока я мучительно раздумывала, должна ли я что-нибудь сказать или лучше притвориться глухонемой, тишину нарушили совершенно неожиданные звуки. Эти звуки, несомненно, представляли собой смесь так называемой гитарной музыки и так называемого пения мужским голосом.
— Что это? — подпрыгнул от неожиданности режиссер.
— А, это… — замялась я. — Гитарист на прослушивание пришел. Хочет роль. Я знаю, что уже занято, но мало ли… Вдруг вы рассмотрите…
«Бутылка кефира, полбатона! Бутылка кефира, полбатона!» надрывался наш претендент на роль.
Но тут раздались еще более непредвиденные звуки. Несколько разнополых голосов принялись громко и нескладно подпевать, или, скорее, подкрикивать:
«А я сегодня дома! А я сегодня дома! А я сегодня дома один, о-о-о-о-о!»
Молодые актеры решили размять голосовые связки.
— Боже милостивый, я же умру! — взвыл Василий Степанович. — Изида, уберите его! Сейчас же пойдите и уберите! И дайте всем этим бездельникам по поджопнику! Полбатона у них, видите ли. В рабочее время.
— Хорошо, — послушно вскочила я. — Сейчас.
— Стойте!
Я остановилась.
— Про поджопник я пошутил.
— Я поняла, — ответила я, хотя и испытала легкое разочарование. Приятно иметь власть, позволяющую безнаказанно бить людей. Хоть это и негуманно.
Но тут песня закончилась, и спустя несколько секунд раздалась новая. На сей раз я различила известную зарубежную композицию — кажется, группы «Нирвана».
Я уже открыла дверь, и звуки стали громче. Темин голос, неожиданно сильный и глубокий, выводил какую-то руладу.
— Подожди! — тихо прохрипел режиссер. Он встал рядом, напряжено прислушиваясь. Наконец, принял решение. — Вместе пойдем.
И мы пошли в репетиционный зал. Там нашим взорам предстала удивительная картина. Артем, поставив ногу на стул, самозабвенно бренчал на гитаре, то отклоняясь и запрокидывая голову назад, то нагибаясь вперед и треся растрепанными локонами. При этом голос его звучал то глубоко и объемно, то с характерной курткобейновской хрипотцой. А молодые актеры сгрудились вокруг и не отводили от него глаз. Кто-то танцевал, кто-то стоял с закрытыми глазами, будто в трансе, покачиваясь и дергая руками в такт музыке, кто-то сидел на полу, подперев подборок руками, и тихонько подпевал. Их лица были совершенно счастливыми.