Планета секса

Глава 5

Пир во дворце разврата

Пиршественный зал Королевского Дворца был спроектирован так, чтобы вызывать эрекцию у мёртвого. Герман, сиди он здесь, подтвердил бы это с точки зрения нейробиологии. Определённая частота мерцания магических светильников, особый угол наклона стен, отражающих звук на уровне инфрабаса, и феромоны, растворённые в воздухе гуще, чем кислород.

Но Германа здесь не было. Он сидел в своём каменном мешке глубоко под этим залом, в то время как над его головой происходило действо, достойное кисти одержимого сексом Микеланджело.

Зал представлял собой овал, вытянутый в длину на сто шагов. Потолок его терялся в искусственном тумане, подсвеченном розовым и золотым. Колонны, поддерживавшие своды, были вырезаны в виде обнажённых атлантов и кариатид, сплетённых в позах, которые в любом другом мире сочли бы непристойными, а здесь — архитектурной классикой. Атланты держали своды не плечами, а напряжёнными фаллосами, упиравшимися в мраморные плиты. Кариатиды подпирали балки раздвинутыми бёдрами. Это была инженерия совокупления, застывшая в камне.

Столы, вернее, низкие платформы, были расставлены полукругом. Гости не сидели за ними. Они возлежали на подушках, набитых лебяжьим пухом и лепестками роз. Перед каждым гостем стояла персональная чаша для омовения пальцев, наполненная тёплой водой с плавающими в ней лепестками орхидей. Но главным украшением пира были не колонны и не посуда. Главным украшением были служанки.

Их отбирали для таких приёмов с тщательностью, с какой в других мирах отбирают скаковых лошадей. Возрастом от восемнадцати до двадцати пяти. Кожа у всех без единого изъяна, гладкая, как шёлк, умащённая маслом с ароматом жасмина. Груди стоячие, вне зависимости от размера, с сосками, подкрашенными кармином. Животы плоские. Лобки выбриты наголо, оставляя лишь тонкую полоску волос, окрашенную в цвет, который варьировался от небесно-голубого до алого.

На них не было ничего, кроме тонких золотых цепочек на талиях, издававших мелодичный звон при каждом движении, и маленьких шёлковых туфелек с колокольчиками на носках. Они двигались между платформами с подносами, уставленными яствами, и каждое их движение было частью хореографии, поставленной, вероятно, каким-то извращённым балетмейстером.

Торговцы Грифона, развалившиеся на подушках, пожирали их глазами. Буквально. Они не ели поданную еду, ибо они её заглатывали, не чувствуя вкуса, потому что всё их внимание было приковано к обнажённой плоти, проплывавшей мимо.

— Гвоздь, закрой рот, — процедил Грифон, не поворачивая головы. — Ты пускаешь слюни на скатерть.

Одноглазый гигант, действительно уставившийся на грудь проходившей мимо служанки с таким видом, будто прикидывал, поместится ли сосок в его рот целиком, нехотя отвёл взгляд.

— Капитан, это же… это же как в том борделе на Орионе-7, только в тысячу раз лучше. Они же все голые! И им плевать!

— Им плевать, а нам нет, — отрезал Грифон. — Мы гости. Ведите себя как цивилизованные люди, а не как стадо мартышек, дорвавшихся до бананов. Если я увижу, что кто-то из вас схватил служанку за задницу до того, как нам подадут десерт, я лично отрежу ему руку.

Угроза подействовала. Пираты, привыкшие брать всё силой, заметно поутихли. Но взгляды их всё равно оставались липкими, как потные ладони.

Паулина возлежала во главе зала на возвышении, напоминавшем алтарь. Её ложе было застелено шкурой какого-то серебристого зверя, а над ним колыхался балдахин из живых бабочек, чьи крылья переливались перламутром.

Для ужина она выбрала ещё более откровенный наряд, чем дневная шаль, если слово «наряд» вообще применимо к тому, что на ней было. Тонкая золотая сетка, спускавшаяся от шейного ожерелья до щиколоток, покрывала её тело, но ячейки этой сетки были столь крупны, что не скрывали ничего. Каждая ячейка была размером с монету, и сквозь них просвечивала её молочная кожа, её соски, её пупок, её лобок. Сетка была не одеждой, а фильтром, превращавшим её наготу в произведение ювелирного искусства.

Рядом с ней возлежал Грифон, сменивший свой походный плащ на свободную тунику из тёмно-синего бархата, расшитую серебряными звёздами. Синий и золотой — цвета его армады. Он выглядел почти величественно, если не считать пальцев, которые непрерывно поглаживали рукоять кортика, даже здесь, на пиру.

Музыка, наполнявшая зал, извлекалась из инструментов, которых Герман не видел и не слышал никогда. Это были не арфы и не флейты. Это были магические вибрации, рождавшиеся в воздухе и складывавшиеся в мелодию, которая проникала не в уши, а в солнечное сплетение. Ритм её был медленным, тягучим, гипнотическим. Под эту музыку танцевали.

Танцовщицы, а их было семеро, двигались в центре зала, на специальном возвышении из полупрозрачного кварца. Их тела, смазанные маслом, блестели в свете магических светильников. Это был не танец в привычном смысле. Это была симуляция полового акта, растянутая во времени. Они извивались, прижимались друг к другу, сплетали конечности, и их движения были настолько откровенны, что грань между танцем и публичным сексом становилась тоньше бумаги. Но они не переступали эту грань. В этом и заключалось мастерство. Довести до исступления, не дав разрядки. Обещать, но не дать.

— Ты знаешь, как мучить мужчин, — произнёс Грифон, наклоняясь к уху Паулины. Его дыхание было горячим и пахло пряным вином.

— Это не мучение, — ответила она, не отрывая глаз от танцовщиц. — Это предвкушение. Мучение начинается потом, когда предвкушение затягивается.

— И как долго ты намерена затягивать моё предвкушение?

— Столько, сколько потребуется, чтобы ты запомнил эту ночь навсегда.

Грифон усмехнулся в бороду. Ему нравилась эта игра.

В зале становилось всё жарче. Служанки сновали между гостями, подливая вино, густое, рубиновое, с лёгким привкусом каких-то трав, вызывавших приятное головокружение. Еда на подносах была выше всяких похвал: крошечные пирожки с начинкой из мяса, таявшего на языке; фрукты, вкус которых напоминал одновременный оргазм всех чувств; устрицы, подававшиеся прямо в раковинах, с каплей лимонного сока, превращённого магией в желе. Но пираты ели мало. Их аппетит был направлен в другую сторону.