Страница 24 из 41
Глава 15
Марат
Воздух в кабинете кажется густым, как патока, резким движением расстегиваю воротник рубашки, но дышать легче не становится.
Мой брат трусливый щенок, возомнивший себя волком. Он приходил не к дочери. Он приходил проверить границы, проверить, насколько плотно я закрываю Еву.
Наливаю виски на два пальца, но не пью. Просто грею стакан в руке, глядя на ночное небо за окном.
Тишина отеля обычно успокаивает.
Но сегодня она давит, мозг прокручивает картинки: лицо Антона, его скользкая улыбка, побелевшие костяшки Евы, сжимающие чашку, и… ее глаза.
Испуганные, но такие упрямые.
Я до сих пор чувствую фантомный запах ее духов — тонкий аромат ванили и чего-то неуловимо горького, он будто въелся в кожу, оседая на легких.
Я защищаю ее от Антона, только кто защитит ее от меня?
С силой отставляю стакан подальше на стол. Мне надо работать, цифры, отчеты, планы захвата активов — это отрезвляет. Это то, что я умею, молча контролировать хаос.
Сажусь за стол, открываю ноутбук, и пока на экране прогружается заставка, тишину вдруг разрывает звук.
Резкий и пронзительный, скрежет рвущегося металла, многократно усиленный эхом пустых коридоров.
Наверное на стройке соседнего здания…
Для нормального человека это просто громкий шум, но для моего воспаленного мозга — это взрыв.
Рефлекс, вбитый на уровне спинного мозга, срабатывает быстрее, чем я успеваю сделать вдох.
Тело действует само по себе, одним рывком сношу рукой ноутбук — он с треском отлетает к стене, стакан с виски летит на пол, разлетаясь стеклянными брызгами.
Вспышка. Пыль забивает горло. Запах горелого мяса и кордита. Крик.
Я не осознаю, как оказываюсь на полу.
Вжавшись в угол между массивным сейфом и стеной, я закрываю голову руками.
Дыхание со свистом вырывается из легких, сердце колотится так, что ломает ребра.
«Держи сектор. Где снайпер? Где, мать твою, снайпер⁈»
Реальность меркнет.
Я снова там, в том проклятом дне, который навсегда разделил мою жизнь на «до» и «после».
Пытаюсь заставить себя открыть глаза, понять, что я в своем кабинете, в отеле. Что здесь нет врагов, нет крови.
Да только сознанию плевать, оно ушло, а темнота угла кажется единственным укрытием.
Дверь кабинета тихо скрипит, вздрагиваю. Мышцы каменеют, превращаясь в сжатую до предела пружину.
Шаги. Легкие. Осторожные.
Инстинкт вытравливает остатки разума, я делаю резкий, звериный рывок из темноты. Перехватываю чужое запястье, дергаю на себя, скручивая, готовый ломать…
Тонкий, сдавленный вдох…
Запах ванили.
Кто-то включает настольную лампу, свет бьет по глазам, выхватывая из темноты лицо.
Ева.
Мои пальцы мертвой хваткой сомкнуты на ее тонком запястье. Еще миллиметр, еще доля секунды — и я бы сломал ей руку.
Она стоит передо мной.
В длинной шелковой пижаме, босая, ее грудь тяжело вздымается от испуга, волосы растрепаны.
Но она не кричит и не вырывается.
Просто смотрит на меня.
На сломанного, тяжело дышащего ублюдка, который только что чуть ее не покалечил от звука упавших железок.
Осознание бьет под дых.
Я отшвыриваю ее руку, как будто обжегся, и отшатываюсь назад, с силой вбиваясь лопатками в жесткий металл сейфа.
— Уйди, — хриплю я. — Выйди вон.
Она должна бежать, должна запереться в номере и никогда больше ко мне не подходить.
Я открываю рот, чтобы приказать ей убраться, но из горла вырывается только сухой полувздох.
Она потирает покрасневшее запястье, делает медленный, глубокий вдох и… опускается на колени. Прямо на холодный паркет, усыпанный осколками стакана. Не делает резких движений, не тянет ко мне руки с жалостью.
Она просто садится на пол в метре от меня.
— Трубы упали, — говорит она тихо, ровным, почти монотонным голосом. — На стройке. Кран уронил связку труб, никто не пострадал. Просто металл об бетон.
Я смотрю на нее, тяжело дыша, холодный пот заливает глаза.
Ее слова — как тонкая нить Ариадны, протянутая в мой персональный ад.
— Даша спит, — продолжает Ева всё тем же спокойным голосом, чуть подаваясь вперед. — Она даже не проснулась.
Она не просит меня успокоиться, не говорит, что «всё хорошо». Она дает мне факты, как якоря реальности.
— Ева, уйди, — я закрываю лицо руками, пряча безумие в глазах.
Стыд, едкий и жгучий, как кислота, затапливает меня с головой. Она увидела то, из-за чего я ушел семь лет назад.
Моя уродливая правда.
Но она подползает ближе, так, что я чувствую тепло ее тела.
— Не подходи, — рычу я, вжимаясь в сейф. — Я опасен, мать твою!
Только, напротив, ее пальцы вдруг накрывают мои сжатые кулаки.
Осторожно, но непреклонно.
Она разжимает мои сведенные судорогой кисти, переплетая свои пальцы с моими. Этот контраст моей загрубевшей, способной убить руки и ее тонких, дрожащих пальцев — выбивает из меня остатки воздуха.
Проходит минута. Две.
Тишина в кабинете будто возвращается, а дыхание постепенно выравнивается.
Ева не отпускает мои руки, в тусклом свете лампы ее лицо кажется очень бледным, а глаза — огромными.
— Семь лет назад… — шепчет она, глядя мне прямо в глаза.
Ее зрачки расширены, в них блестят слезы, которые она упрямо не проливает.
— Мне рассказывали об охраннике…ты сорвался из-за лопнувшей шины…было так же?
Это тот разговор, которого у нас не должно было быть.
Я закрываю глаза, откидывая голову на холодный металл.
Моя маска сорвана, а броня пробита.
— Да, — выталкиваю я из себя это слово.
— И поэтому ты… исчез? — ее голос дрожит. — Оставил отель Антону и уехал?
Я распахиваю глаза, ярость, направленная на самого себя, прорывается наружу. Подаюсь вперед, так что наши лица оказываются в считанных сантиметрах друг от друга.
— А что я должен был сделать, Ева⁈ — мой шепот звучит громче крика. — Остаться⁈ Чтобы однажды ночью, в очередном приступе, перепутать тебя с врагом и сломать тебе шею⁈ Я был опасен! Я и сейчас опасен…Мой мозг — это минное поле. Ты испугалась меня тогда, и была абсолютно права. Мой брат тот, кто мог дать тебе то, чего я дать не мог.
Я замолкаю, я вывалил на нее главную тайну своей жизни. Дыхание жжет легкие, а я жду, что она, наконец, отшатнется, заберет свои руки от моих и уйдет.
Но Ева не двигается, она смотрит на мои губы, потом снова поднимает взгляд к глазам.