Страница 26 из 218
Хирдманы, стоявшие вокруг погребального костра с обнаженными головами, вторили ему глухим рокотом.
Потом годи выпустил в небо двух воронов, пойманных заранее, и крикнул:
— Хугин и Мунин! Несите весть в Вальхаллу — идут герои!
Затем годи шагнул к костру. Он сорвал с запястья серебряный браслет и бросил на грудь одного из погибших. Вслед за ним каждый из хирдманов — от седого хускарла до отрока, впервые взявшего копье, — положил на погребальный костер свой дар: наконечник стрелы, пряжку, монету, клочок вражеского плаща.
После этого годи обратился ко всем павшим сразу, воздев руки к небу, где уже разгоралось утреннее солнце:
— Не лежать вам в сырой земле с червями, не гнить вам в болоте. Огонь поднимет вас выше сосен, а мы, живые, выпьем за вас из рогов, но не сейчас. Сейчас мы плачем молча, чтобы слезы не остудили ваш костер. Ступайте! Перун и Один ждут. Они уже отворили двери.
Все затихли, и в этом глубоком молчании, нарушаемом лишь тревожным криком чаек над рекой, годи поднес промасленный факел к сухой хвое, которой был переложен костер. Язык пламени лизнул сосну, заколебался, охнул — и вдруг взметнулся вверх, охватив весь погребальный помост сразу. Жар ударил по лицам живых, заставив их отступить на шаг.
Годи вновь заговорил — уже шепотом, но шепот его был слышен всем:
— Идите через искры, как через мост. Пусть каждый враг под вашими ногами станет ступенью. Пусть дым укажет дорогу. Мы не забудем ваших имен, пока сосны стоят на этом берегу.
Костер горел долго. Он гудел, плевался искрами в предрассветное небо, и в этом гудении мерещились боевые кличи. Дым, тяжелый от смолы, стлался сначала низко над песчаной поляной, потом взмывал вверх сплошным столбом, и в нем чудилось, как извиваются тела воинов, сбрасывая с себя бренную плоть. Старшие говорили, что чем выше поднимется дым, тем ближе будет душа к вратам Вальхаллы.
В завершение церемонии погребения годи торжественно произнес:
— Вы пали как воины. Перун встретит вас в Ирии, а Один — в Вальхалле. Там будут пиры и битвы вечные. А мы помянем вас медом и расскажем вашим семьям, что вы умерли с мечом в руке!
Когда от костра остались только алые угли, тлеющие, как раны самой земли, хирдманы подняли щиты и с грохотом ударили в них мечами и топорами — трижды, провожая шумом битвы тех, кто уже никогда не вернется в родные дома. Птицы с прощальным криком взлетели с сосен.
Поверх места сожжения насыпали каменный курган — невысокий, но широкий, чтобы путник, идущий по берегу, знал: здесь лежат те, кто умер с оружием в руках и враги их не знали пощады.
Кости лехитов, тех, что лежали у ног героев, не сгорели до конца. Их собрали и развеяли по ветру, чтобы ни один из врагов никогда не обрел покоя.
И долго еще над рекой стоял запах гари, смешанный с запахом ранних весенних трав, и только ветер разносил его над водой, унося последнюю память о кровавой сече.
* * *
Теперь настало время поговорить с оставшимися в живых пленными лехитами.
При их допросе присутствовали все командиры — воевода Ратибор, ярлы Храфн и Акке, хевдинг Магни, Аудульф, Беляй, Торир и еще несколько старших хирдманов.
Пленники сидели на земле, связанные по рукам и ногам, и дрожали то ли от холода, то ли от страха. Самый старший из них, с сединой в усах и бороде, попытался было держаться гордо, но когда Ратибор положил ему руку на плечо — тяжелую, в кольчуге — он затрясся мелкой дрожью.
— Кто вас послал? — спросил воевода тихо.
— Князь… князь Лешко, — ответил пленный, заикаясь. — Он велел проверить… подходы к полоцким поселениям…
— Ваш князь — разбойник и вор, который нападает на мирных людей. Сколько вас было?
— Двести… двести двадцать… Может, двести пятьдесят… Я не считал…
— Врешь, — спокойно сказал воевода. — Ты десятник. Ты должен знать.
Пленный замолчал, поджав губы. Тогда Ратибор кивнул Рюкису. Лесовик подошел, достал нож — короткий, кривой, с рукоятью из лосиного рога — и молча отрезал лехиту левое ухо. Тот заорал, но ярл зажал ему рот ладонью.
— Я спрошу еще раз. Сколько?
— Двести… двести восемьдесят! — выплюнул пленный вместе с кровью. — Нас было двести восемьдесят. Но тридцать остались в лесу — с обозом. На вас напало двести пятьдесят.
— Двести пятьдесят на полтораста, — усмехнулся Аудульф. — И проиграли. Хороши вояки!
— Лешко должен узнать об этом, — сказал Ратибор, разрезая веревки, стягивавшие руки пленного. — Мы уходим, а вам я дарю жизнь, чтобы вы рассказали своему князю, что бывает с теми, кто нападает на Полоцк и посягает на чужие земли!
Он велел развязать и остальных двоих.
— Бегите, и не забудьте рассказать обо всем своему князю!
Те побежали в лес, спотыкаясь и оглядываясь, как зайцы, удирающие от лисы.
— Зря, вздохнул Аудульф. — Лучше бы сделали их трэлями…
— Они воины, хоть и плохие, — ответил Ратибор. — Трэли из них выйдут негодные.
* * *
Через час лагерь был окончательно свернут. Драккары, которые всю ночь стояли на якорях в двух шагах от берега, снова были загружены доспехами, оружием, провизией. Раненых уложили на дно кораблей, подстелив им мягкие плащи и шкуры. Трофеи — ценности, доспехи и оружие — погрузили в трюмы.
Ратибор в последний раз обошел поляну. Он смотрел на следы битвы, на темные пятна крови, на примятую траву и подумал о том, как хрупка жизнь человека. Еще вчера здесь смеялись и пели, а сегодня уже провожали в последний путь нескольких из них. Но такова судьба воина. Лучше умереть в бою, чем состариться в постели, забытым всеми.
— Пора, — сказал он, поворачиваясь ко всем. — По кораблям.
Хирдманы начали заходить в воду, толкая драккары на глубину. Вода была по-весеннему холодной, но никто не жаловался. Когда кили оторвались от дна, люди запрыгнули на борт и взялись за весла.
Рюкис стоял на корме второго корабля воеводы Ратибора — того самого, на котором плыли все лесовики. Он смотрел на берег, на лес, на ту самую опушку, откуда прошлой ночью выбежали лехиты. И ему показалось, или в чаще действительно мелькнула чья-то тень? Он прищурился, вглядываясь. Но тень исчезла.
— Что там? — спросил Вецин, стоявший рядом.
— Ничего, — ответил Рюкис. — Просто лес.
Он отвернулся и посмотрел вперед, туда, где раскинулась во всю ширь Западная Двина, ведущая к морю, а оттуда — дальше, к неизведанным берегам.