Медвежья доля

Следы вели в кусты. Но в кустах они рассыпались — уже не один человек, а несколько. Трава была примята в разных местах, образовывая небольшие «гнезда», где люди лежали, смотрели, переговаривались шепотом. Одна ветка орешника была сломана — не до конца, а надломлена и отогнута. Слом был свежий: внутри белый, влажный, с тонкими волокнами. Значит, сломали сегодня, пока солнце еще не село — часа два-три назад. Ветку отогнули, чтобы лучше видеть реку. Человек, который ее отогнул, был ростом примерно с Рюкиса — чуть ниже среднего. И стоял он на правой ноге, опираясь левой на корень — вон и отпечаток подошвы на мху.

Рюкис встал на то же место, отогнул ветку так же, как неизвестный, и посмотрел в сторону реки. Отсюда отлично просматривалась вся бухта, где сейчас стояли драккары. Видны были костры, фигуры людей, даже дымок, исходивший от котлов с похлебкой. Идеальное место для наблюдения.

«Смотрели, — понял он. — Смотрели долго и внимательно, считали нас. Потом ушли, но не вглубь леса, а вдоль опушки, в обход лагеря».

Рюкис пошел по следам дальше. Теперь они были отчетливее — здесь, под пологом леса, песок сменился мягкой лесной подстилкой из прелых листьев и мха, и каждый шаг оставлял глубокий след. Рюкис шел медленно, считывая землю, как купец читает свиток. Вот следы остановились — здесь двое постояли, о чем-то посовещались. Вот один отделился и прошел вперед шагов на десять — разведчик пошел проверить путь. Вот они снова сошлись. Вот третий, самый легкий, — следы его почти не видны, но Рюкис заметил, как чуть примялась лесная подстилка под подошвой.

«Трое. Может, четверо. Опытные. Знают лес. Но не местные, не лесовики — идут слишком открыто, не прячут следы в сучьях. Лесовик аккуратно прошел бы по валежнику, не оставив ни одного отпечатка».

Он вернулся на опушку и прошел еще сотню шагов в ту сторону, куда уходили следы. Там, за поворотом берега, он нашел то, что заставило его сердце биться быстрее. На влажной глине, у корней старой березы, отпечаталась целая картина: здесь стояли десятки ног. Не трое и не четверо — десятки. Следы перемешаны, затоптаны, но Рюкис, как охотник, умел разделять их. Он насчитал по крайней мере тридцать разных отпечатков — и это только на участке в несколько локтей. А дальше следы уходили в лес, теряясь в сумерках.

«Большой отряд воинов, — понял он. — Очень большой. И они здесь ждали, наблюдали. А теперь ушли, но недалеко. Они вернутся сегодня ночью».

Рюкис почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не страх — нет, лесовики не боялись так, как боялись другие. Но холодок осторожности. Он развернулся и так же бесшумно, как пришел, двинулся обратно к лагерю.

Ратибор сидел у главного костра на своем щите, на который постелил плащ для удобства. В одной руке он держал деревянную кружку с медом, в другой — кусок копченого мяса, который отрывал зубами и жевал медленно, не торопясь. Рядом лежал его меч — длинный, тяжелый, с рукоятью, обмотанной серебряной проволокой. На лезвии играли отсветы огня.

Рядом с ним сидели Сергей, Аудульф, Беляй, Акке, Магни и Торир. Старшие о чем-то тихо разговаривали, и к ним никто не подходил без дела. Даже берсерк Болли, самый буйный из всех, держался на почтительном расстоянии. Поэтому, когда Рюкис возник из темноты и опустился перед воеводой на корточки, все, кто был у костра, замолчали и насторожились.

— Воевода, — сказал Рюкис тихо, но так, что каждое слово было слышно. — Следы на песке. Свежие. Воинские сапоги с крепкой подошвой. Не наши.

Ратибор перестал жевать. Кружка с медом замерла на полпути ко рту.

— Где? — спросил он, и голос его потерял всю свою ленивую расслабленность.

— В ста шагах к северу, на мокром песке. Четкие отпечатки. Широкий носок, тупая пятка. Я таких не видел у местных. У лесовиков поршни мягкие или лапти. А это — сапоги тяжелые, воинские.

— Лехиты? — спросил Аудульф, поднимая голову.

— Может быть, — немного подумав, ответил Рюкис. — Или другой кто с запада. Дальше, в лесу, я нашел примятую траву. Там стояли и смотрели. Ветка сломана. Смотрели на наш лагерь. Потом ушли вдоль опушки. А за поворотом берега — уже много следов. Десятки. Они здесь были большим отрядом.

Ратибор поставил кружку на песок и медленно поднялся, как это делают кошки перед прыжком.

— Сколько их? — спросил он.

— Точно не скажу. Следы затоптаны, но не меньше полусотни, а может, и все сто. Или больше.

— Больше? — переспросил Акке, и голос его дрогнул. — Сто? А нас-то — полтораста. Неужели они решатся?

— Решатся, — сказал Ратибор, глядя в темноту. — Если они видели, как мы ставили лагерь, как веселились, как не выставили усиленных караулов, — они решатся. Ночная атака — любимое дело трусов. И умных. Потому что ночью даже храбрый может ошибиться.

Он повернулся к Рюкису:

— Покажешь мне эти следы.

— Я с вами! — заявил Сергей, поднимаясь.

— Сидите тихо и не подавайте виду, что что-то происходит! — приказал Ратибор уходя. — Торир, проследи!

Старый дан кивнул понимающе и встал на ноги, чтобы тихо передать всем указание.

Они ушли втроем — воевода, ярл и лесовик. Остальные остались у костра, но веселье угасло, как задутая свеча. Кто-то проверил, хорошо ли выскальзывает из ножен меч. Кто-то надел шлем и поправил кольчужный воротник. Кто-то просто сидел и смотрел на огонь, думая о чем-то своем — о доме, о жене, о детях, которых, может быть, уже не увидит.

Эйвинд взял свою секиру — тяжелую, с широким лезвием, на котором были выбиты руны, обещающие владельцу победу в любой битве — и начал крутить ее в руке, разминая запястье.

— Не бойтесь, — сказал он, обращаясь к дренгам. — Если они и придут, мы их встретим. Мы — викинги. А они кто? Собаки. Бродячие псы. Мы таких на севере на завтрак едим.

— На завтрак ты ешь кашу, — усмехнулся Торир. — А псов оставляешь троллям.

— Вот именно, — кивнул Эйвинд. — Так что пусть приходят.

— Сядь и успокойся, положи секиру! — властно сказал Торир. — Не нужно показывать врагам нашу готовность.

— Да я чего, я ничего! — Эйвинд плюхнулся обратно на землю. — Побьем всех, кто рискнет напасть!

Но в его голосе уже не было прежней беспечности. Раз уж дядька Торир насторожился, то стоит задуматься.

Тем временем, Ратибор, Сергей и Рюкис дошли до места. Воевода с ярлом опустились на колени и долго рассматривали отпечаток сапога, касаясь его пальцами, словно пытаясь прочесть по этим вмятинам судьбу.