Страница 146 из 218
Глава 7
Корабли вошли в гавань Роскилле под вечер третьего дня. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в багрянец, и на этом кровавом фоне пять драккаров — «Белый Кречет» и «Серебряный Волк» Ратибора и трофейные корабли Рауда, главный из которых Бьёрн Болтун уже успел окрестить «Говоруном» в честь самого себя, — выглядели как призраки, вернувшиеся из небытия.
— Глядите-ка, уже встречают, — сказал Аудульф, кивая на причал.
Там и правда собрался народ. Конунг Харальд Клак, опираясь на посох, стоял в окружении своих ярлов и хирдманов. Рядом, чуть поодаль, толпились любопытные — рыбаки, купцы, женщины с детьми. Все хотели посмотреть, с чем вернулись варяги, которые обещали разобраться с ярлом-разбойником.
— С прибытием! — крикнул Харальд, когда «Кречет» причалил. — С победой, как я погляжу?
— С победой, конунг, — ответил Ратибор, спрыгивая на причал. — И с подарками.
Он хлопнул в ладоши, и воины начали выгружать на причал трофеи — долю конунга. Первыми пошли меха — связки соболей, куниц, песцов, захваченные в пещерах Рауда. Потом тюки с дорогими тканями — византийским шелком, фризским сукном, арабской парчой. Потом — бочонки с вином и медом, кувшины с маслом, которые ярл награбил у купцов.
Харальд смотрел, и глаза его разгорались недобрым огнем. Он потирал руки, покусывал губу, но старался сохранять достоинство.
— Недурно, — сказал он. — Недурно. А где сам Рауд?
— Здесь, — Беляй скинул с плеча кожаный мешок, поставил его на землю и развязал.
Мешок упал, и из него выкатилась голова ярла — страшная, застывшая, с раскрытым ртом и остекленевшими глазами. Волосы Рауда, заплетенные в косу, были перепачканы запекшейся кровью.
Несколько женщин вскрикнули. Дети спрятались за материнские юбки. Харальд несколько брезгливо, но с интересом, наклонился, рассмотрел.
— Он, — признал конунг. — Узнаю этого пса. Глаза такие же злые, как при жизни, — он выпрямился, отряхнул руки. — Значит, условие выполнено. Можете считать себя свободными от обязательств.
— А земля? — спросил Беляй. — Одаль моего отца?
Харальд усмехнулся.
— Об этом, парень, мы поговорим отдельно. Не на причале же, при всем честном народе. Завтра утром, в моем доме. А сегодня — пир! Я угощаю!
Он повернулся и зашагал вверх по улице, увлекая за собой свиту. Ратибор переглянулся с Аудульфом.
— Что-то не нравится мне его усмешка, — задумчиво проговорил ульфхеднар.
— Мне тоже, — ответил Ратибор. — Будем настороже.
Пир у Харальда Клака задался на славу. Конунг не скупился: выкатил лучшие бочки с пивом, велел зажарить трех быков и десяток баранов, призвал лучших скальдов и музыкантов. Гости пили, ели, веселились, но Ратибор и его друзья почти не прикасались к еде. Они сидели за столом, переглядывались и ждали утра.
— У него что-то на уме, — сказал Торир, старый викинг, который всегда чуял недоброе. — Я этого Клака знаю много лет. Он хитер, как лис, и жаден, как сорока. Если он что-то задумал — пиши пропало.
— Не пропало, — ответил Беляй. — Земля моего отца — моя по праву. Он не посмеет ее отнять.
— О, еще как посмеет, — усмехнулся Торир. — Ты для него — чужак. А чужаков можно обвести вокруг пальца, особенно если у тебя власть и большой хирд. Мы, конечно, тоже не лыком шиты, но в его доме — его правила.
— Посмотрим, — сказал Ратибор.
* * *
Утро выдалось хмурым. Небо затянуло тучами, моросил мелкий, противный дождь, и ветер гнал волны в гавань, заставляя корабли стучать бортами о причал.
Ратибор, Аудульф, Беляй, Йонаш, Бьёрн Болтун и Торир пришли к длинному дому конунга, как было условлено. Их провели в палату — большую, с высоким потолком, украшенную резными столбами и дорогими коврами. Харальд сидел на возвышении, в кресле с резной спинкой, и разглядывал гостей с легкой, чуть заметной усмешкой на губах.
— Садитесь, гости дорогие, — сказал он, указывая на лавки. — Поговорим.
Они сели. Харальд дал знак трэлям налить всем пива, помолчал, барабаня пальцами по подлокотнику, потом заговорил:
— Земля, о которой идет речь, — одаль Бьёрна Синеглазого, — стоит недешево. Хорошие луга, лес, удобный выход к морю. После того, как Ормарр погиб, а Рауд сжег усадьбу, земля эта перешла в мое владение — как выморочное имущество. Таков закон.
— Закон? — переспросил Беляй. — Какой закон? Я — сын Бьёрна Синеглазого, племянник Ормарра. У меня есть право наследования.
— Право, — Харальд усмехнулся. — Право нужно подтвердить. Вы убили Рауда — это хорошо. Но этого мало. Нужно еще, чтобы я, как конунг, признал ваше право. А я, знаете ли, могу и не признать.
— Ты обещал, — жестко сказал Ратибор. — При всех. Мы свершим правосудие — земля будет нашей. Мы свершили. Теперь твоя очередь.
— Обещал, — согласился Харальд. — Но я не говорил, что отдам землю даром. Я сказал: признаю наследство. А признание — это не передача. Земля пока что моя. Я владею ею по праву конунга. А вы… вы можете ее выкупить.
— Выкупить? — Аудульф вскочил, опрокинув лавку. — Ты что, нас за дураков держишь?
— Сидеть! — рявкнул Харальд, и его хирдманы, стоявшие у стен, положили руки на мечи. — В моем доме — мои порядки. Хотите землю — платите, не хотите — убирайтесь восвояси.
В палате повисла напряженная тишина. Ратибор жестом велел Аудульфу сесть, потом повернулся к конунгу.
— Сколько? — спросил он.
— Половину того, что вы привезли, — не моргнув глазом, сказал Харальд. — Золотом, серебром и товарами.
— Половину? — Торир даже присвистнул. — Ты, конунг, с ума сошел? Мы добыли это потом и кровью, а ты хочешь забрать половину за то, что мы же и сделали?
— Я дал вам разрешение, — напомнил Харальд. — Без моего слова вы бы не посмели и носа высунуть из Роскилле. Я обеспечил вас припасами, я дал вам Сигрид — она рассказала все. А теперь вы хотите получить землю даром? Нет, так не бывает.
— Это не даром, — спокойно сказал Беляй. — Это за кровь. Моя кровь пролита. Мои родичи погибли. Мы убили Рауда, твою занозу, от которой ты хотел избавиться чужими руками. А теперь ты еще хочешь нажиться на этом?
Харальд помолчал. Его взгляд скользнул по лицам гостей — по суровому лицу Ратибору, по разъяренному лицу Аудульфу, по спокойному, как лед, лицу Беляя, по каменному лицу Йонаша, по хитрому лицу Торира и по болтливому, но вдруг ставшему серьезным, лицу Бьёрна.
— Треть, — сказал он наконец. — Треть добычи. Это мое последнее слово.