Страница 65 из 74
– Всем ведомо о случившемся в Переяславле, и о помыслах князя черниговского, – начал Святополк. – Ответ князя вельми дерзок. Гордыня овладела душой Олега. Не единожды звали мы его на совет в Киев, но он избрал свой путь не с братьями, а с погаными. Грех велик он на себя взял, вступив в союз с половцами против Руси. Раздумий у нас было немало, а что надумали, скажет князь Владимир.
– Много натерпелся руський люд от поганых. Так жить далее мы не можем. Немедля надо направить полки к Чернигову, и вынудить Олега выдать нам сына Итларя. Иначе нам не склонить Олега на свою сторону. По-доброму он не захотел быть с нами, придётся осадить Чернигов.
Редко бывал Мономах в таком возбуждении. Его уверенность передавалась людям, и они шли за ним. Но сейчас…
Сейчас думцы не спешили поддержать князя Владимира. Первым сомнение высказал тысяцкий Путята:
– Не время днесь поход учинять, ибо всех смердов придётся от сохи оторвать. Кто орать и сеять будет? Два лета назад саранча всё жито пожрала. Летось половцы истребили половину посевов и травы, а ныне, ежели не посеем, чем живы будем?
В Киеве ходили слухи, что Путята тайно сносится со Святославичами. Но, несмотря на это, Святополк покровительствовал ему. Да и вящая слава брата, чтимого всеми старца Печерского монастыря Яна Вышатича, помогала Путяте сохранять своё высокое положение при киевском князе.
Но если бы возражал только Путята. Его поддержали почти все бояре и игумены. За Мономахом же были только переяславские мужи.
Мономах, наклонившись к митрополиту, о чём-то переговаривался. Затем решительно поднялся и стал ещё более горячо убеждать думцев:
– Вы поселян и лошадей жалеете, а не думаете о том, что придёт половец и поразит из своего лука нашего смерда, и не будет ни оратая, ни жита. Мы все должны думать не только о нынешнем дне, но и о будущем наших земель, о наших детях. Ханы половецкие собирают ратные силы не в Тавриду, аль на Царьград. Тугоркан от нас отвернулся и готовится вместе с другими ханами к походу на Киев и Переяславль. Так говорят исходники наших сторожевых отрядов. Так не лепше ли упредить приход поганых в наши земли и купно всем ударить по полкам Олега и половцев?
Мономах замолчал, а гридница наполнилась гудением голосов, думцы спорили, убеждали друг друга. Последние слова князя Владимира всё-таки затронули сознание каждого.
Святополк что-то хотел сказать, но митрополит остановил его:
– Погоди, князь, дай думцам выговориться.
Повременив немного, не поднимаясь, митрополит поднял руку с посохом, и пересуды затихли.
– Тот, кто сомневается в необходимости похода в Поле половецкое, тот не зрит далее плетня своего двора. Помыслите о ваших жёнах, детях. Защита Руси от поганых есть дело святое, и сему делу богоугодному мое архипастырское благословение. Князь черниговский Олег Святославич много зла творит, проливая кровь христианскую, будет он ответ держать перед Богом и людьми. Потомки будут его вспоминать как Гориславича, вровень с именами врагов Руси. Нам же надо упредить приход беды в наши земли с Поля половецкого.
Владыка закончил говорить, тяжело дыша. Его вывели из гридницы под руки.
Бояре же дивились, слушая Мономаха. Они видели в князе Владимире, прежде всего, миротворца и созидателя. Много князь занимался градозданьем, ловами тешил свою душу. С возрастом становился осторожней в своих поступках. Прежде чем вести полки в ратный поход, тщательно искал пути к миру. Сейчас же твёрдо убеждал в необходимости похода, да ещё в самую пору пахоты и сева. Уже давно привыкли люди к тому, что уверенность Мономаха означала успех в деле. Было время, когда он поступил против своей воли, поддавшись настойчивости Святополка на Стугне, и ему жестоко пришлось поплатиться за проявленную слабость. Подобного он больше допустить не мог.
Видя некоторую растерянность на лицах, Мономах продолжил:
– Прежде надо принудить Олега отрешиться от своей гордыни. Должно же остаться в его христианской душе хоть сколько-нибудь добра и совести. Ежели Муром есть причина недоверия, то я готов говорить об этом, но не с мечами в руках, а с крестами. Ежели он этого не пожелает, значит надо заставить его понять, какую пагубу несёт Руси его союз с половцами.
Твёрдость и убеждённость Мономаха, его прямые бесхитростные слова возымели своё действие – ему уже больше никто не возражал.
– После заутрени у святой Софии собираем вече, объявим нашу волю. Готовим к выступлению полки и обозы.
Наступил май. Святополк и Мономах обложили Чернигов.
Злы были ополченцы. Злились и на врага, и на своих князей. А иного и ждать нечего – оторвали смерда от сева! Как тут не быть злым? Сколько ещё стоять под стенами града? А время-то, какое уходит! И что толку от этого стояния? Кто кого измором возьмёт, Бог знает, а воеводы молчат.
Олег понял твёрдость намерений братьев, и всерьёз испугался быть вторично изгнанным из Руси. Со своей дружиной он не мог противостоять Святополку и Мономаху, а половцы, как всегда, медлили с помощью. Не дождавшись их, Олег бежал сквозь кольцо осаждавших на север своей волости в Стародуб.
И вот уже тридцать третий день идёт осада Стародуба. Святополк и Мономах удивлялись, почему половцы не приходят Олегу на помощь. Жестокие приступы не сломили сопротивления Олега, его дружины и горожан. Отбивались отчаянно, пало много воев с обеих сторон. Казалось, вот ещё один штурм и либо осаждённые откроют ворота, либо осаждающие уйдут, не выдержав потерь.
Наконец от Олега пришли переговорщики. Они передали согласие своего князя выполнить требования Святополка и Владимира.
Приступ прекратили, и Олег вышел из города.
Поклонившись братьям, он убедился, что его не лишают черниговского стола, а требуют идти к брату Давиду, и собраться для установления ряда.
На том Олег целовал крест.
Давид немного старше Олега. Нет в нём целеустремлённости, присущей брату, но зато безумства, порождённого природным безволием, хоть отбавляй.
– Кто такие Святополк и Владимир? Что ты слушаешь сих нечестивых властолюбцев, – корил Давид брата. – Ужель ты будешь ездить из Чернигова с поклоном и данью в Киев?
Олег с изумлением смотрел на Давида: «В кои-то веки заговорил как муж. Раньше за ним такого не замечалось. Но это он со мной такой храбрый, а стоит Мономаху брови свести, и будет Давид покорно ходить возле его стремени, ежели допустят. Ладно, пусть потешит себя», – думал Олег, глядя с добродушной улыбкой на брата.