Страница 61 из 74
– Что же вы идёте против воли князя? – сокрушенно качал головой посадник. – Как же вы предстанете перед очами княжьими?
– Мы, однако, княжьей воли пока не ведаем, – спокойно ответил тысяцкий.
– Мужи вятшие, – вдруг встрял молчавший до сего времени Константин, – ужель посрамим свою честь перед князем Владимиром? Его сын в беде, просит нашей помощи. Разбираться кто, кого, каким словом обидел, будем потом. Сейчас надо посылать ратную помощь. Снаряжай свою сотню, Симоныч, а я присовокупляю к ней своё ополчение. Соберу смердов, сколь смогу. Спорить и каяться потом будем.
Бояре недоумённо уставились на Константина. Они знали его порывистый, непредсказуемый характер, но чтобы дерзко встать против думской вечины – такого ещё не бывало.
– Вечина думцами явлена, а ты поперёк идёшь! – в голосе Буты звучала угроза.
Для посадника же решительная поддержка Константина оказалась неожиданностью – значит, не один он остаётся против думцев. Симоныч немного воспрянул духом – может, кто-то ещё встанет на его сторону? Добрые отношения, кажется, складываются с Кучкой.
– Иван, а ты что молчишь? – с теплящейся надеждой на поддержку спросил Симоныч.
Иван устало поднял взгляд.
– В лихое время всегда приходится выбирать между злом и ещё большим злом. После смерти Ярослава началась замятня на Руси, и конца ей не видно. Добром это всё не кончится. Руси нужен новый Ярослав. Но его не видно. Не вижу ничего худого, ежели Константин порывается помочь ополчением. Он не идёт против воли думцев, ибо не требует послать дружину. Своими же людьми он волен распоряжаться. Супротив вечины думской и я не встаю, ибо ведаю, как плевать против ветра. А потому, сколь соберу ополчения, тоже присовокуплю к сотне посадника. Не обессудьте, мужи вятшие, се моя воля. И делаю это я не потому, что зазорно будет смотреть в глаза князю. Разумею, суть днесь такова: отказать в помощи сыну князя Владимира, значит, свою честь унизить. Да, злобиво ныне живут князья, хоть они все рода Рюрикова: но наше ли дело в том разбираться? Ростов есмь отчина князя Владимира, и мы не можем идти против его воли, кою здесь являет его посадник.
– А ежели Олег Святославич объявит Ростов своей отчиной, ты один против него встанешь? – с ехидцей спросил Иаков. – Ведь когда-то Святослав сажал Олега в Ростове.
Симоныч с неприязнью посмотрел на попа. «Вот и ищи опору у святых отцов. Не любо мне, что протопоп лезет не в свои дела. С виду благочестив, а на языке злые глаголы. Никогда не знаешь, что у него на уме. Проповеди читает, будто ангел благоглаголивый, а тут вон как остёр на язык».
А Иван только отмахнулся недовольно и ничего отвечать не стал.
– Неладно у нас получается. Настала година, князь за помощью к нам прислал, а мы предаём его. В том ли честь наша, ростовцы?
– А ты нас не кори! – взъерошился Бута. – Мы живём по заветам наших отцов и дедов, а князь то одну рать затевает, то другую, злокорыстно убивает ханов, нас же не спрашивает, любы нам его дела или нет. Теперь вот затеял ратоваться со своими двоюродными братьями, а нам, какая в том корысть? Пришёл бы сам, поклонились бы мы друг другу, ряд поставили б, а там, глядишь, и общее разумение обрели.
– Почему злокорыстно ханов убивает? – вспылил посадник. – Тебе ведомо, что произошло в Переяславле? Вот так, по одним слухам, а не по делам, привыкли одни очернять других. Не таков князь Владимир, нет в его сердце злокорыстия, не станет он марать свою честь злокозненным убийством ворога, он предпочтёт открытую сечу в поле. А ты, Бута Лукич, не зная человека, смеешь говорить о нём пакости. До сего дня я о тебе думал лучше.
– Ладно, Симоныч, ты на меня не серчай, – Бута пытался снисходительно примириться. – Ты молод и ещё не вник в наше бытие ростовское. Норовишь в чужой монастырь со своим уставом идти. Распри меж нами мне не хотелось бы имать. Ты пойми, наша дружина завещана нам отцами не для княжьих распрей, а на оборону града и наших имений от ворога. Мужи вятшие дело говорят, обижаться на нас грешно. И Иван верно говорит. Надо нам подумать, как волков накормить, и чтобы овцы были целы.
Казалось, обе стороны понимали, что спорами делу не поможешь. Бояре привыкли: их вечина – верх всему, а воля посадника им не указ. В конце концов, решили так: кто хочет, тот пусть присоединяет к сотне посадника своих ополченцев.
Но желающих идти на ратную сечу оказалось весьма немного. Да и те, кого бояре послали к Мурому, были из самых захудалых смердов, кои кроме сохи ничего в жизни не знали.
Обескуражен был посадник после думы. «Ох, недобро всё складывается. Не сумел я сдержаться, сорвался глупо. А что было делать? Земные поклоны отбивать? Мужи тоже зело норовисты. Видно, кончается моё посадничество в Ростове. Придёт князь, поведаю ему, что, вот де, не смог с боярами поладить. Выведет меня князь из Ростова, а далее что? Но, не-ет, не дождетесь, мужи кондовые! Мне князь доверил свою отчину и сына, а я расхныкался, руки опустил. Однако, прямо беда, посоветоваться не с кем. Надо, не откладывая, ехать в Суждаль, Наум Данилыч меня поймёт. Но чем же он поможет? Ведь у него, кроме сиволапых смердов, и дружиныто доброй нет.
Шла вторая неделя Успеньева поста – время ночных всполохов дальних гроз. Этим летом они особенно разгулялись, не дают людям покоя, всюду гремят раскаты, всполохи не утихают.
Горницу постепенно заполняет сумрак. День на исходе. Невесёлый день. Тоска гложет душу. Но иногда надо уходить в тишину, чтобы понять происходящие события. Симоныч поудобнее устроился на полстнице из медвежьей шкуры. Перед глазами вставали образы жены и дочки. Тревожное время сейчас в Переяславле, как они там? Хелга ещё так мала и беспомощна.