Страница 56 из 74
Видя гибель своего хана, и, боясь быть заживо сожжёнными, половцы стали бросать оружие в корзину.
Но Славата, как гончий пёс, полон азарта и ненависти.
– Довольно тебе, они оружие побросали, – сказал Ольберг, прикладывая тряпицу к окровавленной щеке.
– Ишь, какой жалостливый. Прошла бы стрела на вершок выше, что бы тогда говорил?
На шум поднялся на чердак Ратибор. Увидел сына с окровавленной щекой, кинулся к нему, потом заглянул в проём: там, в клети в лужах крови лежали Итларь и два охранника. Боярин бросил полный гнева взгляд на Славату и Ольберга.
– Тьфу! – плюнул он в их сторону с досадой и укоризной. – Не вои вы, а щенки недорослые! Будет вам ужо от князя.
– Батя… – хотел оправдаться Ольберг, но отец негодовал:
– Что, батя? Очи твои востры, да сердце слепо.
Упрёк отца для Ольберга был хуже княжьей немилости. Сказал бы это кто другой, палкой бы побил, а тут – отец! Мало кто мог сравниться с Ольбергом в стрельбе из лука. Да и с мечом была крепка его рука. Видно, в крови передался воинский дар от варяжских предков. Во многих походах уже побывал он с отцом, врагов разил мечом, и вот такое приходится терпеть от родного отца. Да ещё при Славате! Хоть и родился Ольберг на берегу Днепра, но кровь-то в нём шведская. И отец его, и он сам, и старший брат Фома, и братик младший Олаф, весь их род считают за честь служить князьям Руси, приняв этот завет от предков, служивших ещё Ярославу Мудрому.
Князь выслушал Ратибора, но гнева не явил своего, на удивление Славате и Ольбергу.
– Дело сделано, ничего уже не вернёшь, – сказал он устало. – Большая рать будет с половцами. Славата, скачи к Святополку с моим посланием, будем созывать князей. Злая была ночь, каков-то будет день? – холодно произнёс князь.
Глубокий отпечаток остался в сознании Георгия Симоныча от душевной беседы с игуменом Даниилом. Теперь посадник не поверхностно, не походя, не полушутя стал задумываться о своей дальнейшей судьбе. Он часто, уединившись, рассуждал о возможности обретения им оседлой жизни, ранее казавшейся непостижимой мечтой. Он много раз мысленно вёл об этом разговор с князем, обдумывая всевозможные повороты мысли и нрава князя Владимира, и чувствуя при том поддержку весомым словом игумена Даниила и челобитьем суздалян.
Пребывание в Ростове ему казалось сном, который вот-вот прервётся, и судьба снова окунёт его с головой в жизнь, полную тревог и неопределённости.
Прочность патриархального быта, уютная приветливость природы, её богатства таили в себе неисчерпаемые возможности процветания Ростовской земли. В этом посадник убедился основательно. И понимает это не только он один: многие, с которыми приходилось встречаться и душевно беседовать, тоже думают о приумножении богатства своей земли, но не видят пути для осуществления благих помыслов.
Симоныча не покидало благостное умиротворение – каждый день наполнен смыслом. Вот только зима здесь, по сравнению с югом, уж очень злая и долгая.
Но княжичу здешняя зима, с её многоснежьем и неожиданными оттепелями, оказалась по душе. С ватагой ребят можно играть в снежки, лепить снеговиков и кататься с горы на санках. После лета и, особенно, после слякотной скучной осени для ребёнка первый снег всегда в радость. И, конечно же, всеобщее веселье в Святки с гаданиями, будто тайком от святых отцов. Попы смотрят на это постно, но ничего поделать не могут, такой обычай запретом не выбьешь. А Масленица, какова! Румяные, с пылу с жару, блины! Они вместе с первыми потоками весеннего, чистого, потеплевшего воздуха, кажется, вот-вот растопят весь огрузлый от влаги снег. Лютость морозных дней позади и забыта. Нет, что ни говори, а ростовские зимы хороши! Без ядрёных морозов встреча весны не была бы столь радостной и яркой. Зимой воздух настолько чист и свеж, что иной раз потянешь носом: откуда-то аромат свежевыпеченного хлеба плывёт вместе с дымком – дух захватывает!
До самозабвенья любил Юрий кататься в санной упряжи. Уютно в меховой шубе. Зароешься в розвальнях в сено, и чёрт не брат! Легкий морозец обжигает нос, щёки, ветерок выбивает из глаз слёзы радости. Скрип санных полозьев душу будоражит. Конь пофыркивает, поворачивая голову на бок и косясь одним глазом на седоков. Юрий не боится быстрой езды, ведь он чувствует сильную, надёжную руку дядьки.
Но ещё приятнее после прогулок, надышавшись зимним воздухом, переступить порог теремных покоев и, переваливаясь с ноги на ногу, сбрасывать овчинный тулуп, шапку, меховые ноговицы, а потом вместе с дядькой возжигать очажок. Они устраивались перед трепещущим пламенем на устланных по полу шкурах и утоляли жажду каждый своим напитком. Весело потрескивают в очажке дрова, огонь мечет на их лица красные всполохи. После мороза, от тепла и удовольствия, горят щеки.
Так уж сложилось, что иногда в вечерние часы дядька рассказывал Юрию разные истории, сказки, были и небылицы. Рассказывал о чудище-змее, похитившем царевну, и храбром юноше, убившем змея копьем, вызволяя царевну. А Юрий выслушал рассказ и молвил:
– Выдумки всё это. Не бывает таких больших змеев.
– В каждой сказке есть чуток правды. Мудрецы сказывают, что в давние времена такие чудища бродили по земле – огромные кости их находят. А в дальних полуденных странах есть змеи и сейчас в десять локтей длиною, а в реках водятся чудища огромные, кои могут проглотить корову. Коркодилами их называют.
Юрий недоверчиво посматривал на дядьку.
– В памяти поколений остаётся что-то из бытия древних людей. Вот написано в Евангелии, что первым человеком на земле был Адам. Откуда это ведомо? Это предание люди помнят. Бог когда-то поведал это пророкам, а они передали это своим потомкам, а они – своим потомкам и так без конца. А сколько, кто и когда прибавил своего домысла, про то уже никогда не узнаем. Люди любят рассуждать о чудесах, иначе скучно жить на свете. Таинственность влечёт людей, и они хотят верить в чудо, всё равно какое, лишь бы оно состоялось.