Страница 49 из 74
Изрезанная оврагами прибрежная пойма, уютные, с пышным разнотравьем луга, едва заметное течение Нерли – всё это умиротворяло, располагало к отдыху и размышлениям.
Оставив княжича с отроками, Симоныч неспешно бродил по округе, ковырял землю в разных местах, мял в руках, покачивал головой. И вспомнились ему слова игумена Даниила: «Грех сию землю не возделывать». А её, земли этой, вон сколько, взглядом не окинешь. Не траве бы, а злакам на ней расти. Переплыл в рыбацком челноке на другой берег. Стал, было, ковырять, а и ковырять-то нечего – один песок. «Чудны и непостижимы дела Господни! Чернозём вокруг града раскинут на многие вёрсты! Ужель это особый дар Божий Суждалю? Зачем судьба привела меня сюда? Ужель это и есть предначертание?».
Задумчивый, вернулся дядька к шатру. Раскинулся в траве навзничь. Он никогда ещё не чувствовал себя так хорошо. Всё вокруг наполнено спокойствием и тишиной. Взгляд обнимал ослепительную синеву неба.
Юрий резвился с отроками на песчаной отмели, и не было для него никого ближе и дороже, чем дядька и Страшко – ведь княжичу разрешили купаться сколько хочешь!
– Вижу, понравилось тебе здесь, – дядька смотрел в счастливые глаза Юрия. – А знаешь ли, что это за место такое особенное?
Мальчик поднял недоумённый взгляд: что здесь особенного, река да луг.
– Здесь когда-то ставили свои шатры твои предки, святые мученики князья Борис и Глеб.
Юрий как стоял, так и застыл на месте. Вот это да! Оказывается, у него есть святые предки.
– И они также купались в этой реке? – очнувшись от удивления, спросил Юрий.
– Конечно! Князь Владимир Святославич послал сыновей в эти земли, Бориса в Ростов, Глеба в Муром, вот они на своём пути тут становище устраивали. А ещё сказывают, будто на Клязьме их становище было. Обнесли они его частоколом, часовенку поставили, и нарекли сей погост в честь отца, то бишь Владимира.
– А когда это было?
– Более восьми десятков лет тому уже будет. Юрий задумался.
– А сколько это восемь десятков?
– Вернёмся в Ростов, будем снова буквицы и цифири учить, – улыбнулся дядька. – А теперь нам надо отправляться в Суждаль, заутре суд будем творить.
Люди толпились у двора тысяцкого с раннего утра. Суздаляне уж и забыли, что есть ещё на земле суд княжий. Правда, князь-то ещё пешком под лавку ходит. А всё же любопытно, как тут будет управляться посадник.
На крыльцо вынесли столцы, и на них чинно уселись посадник, рядом с ним княжич, соборный настоятель протопоп Амвросий. Бирюч огласил суть жалобы купца: собрался он сватать дочь за купецкого сына, но накануне сватовства суздальский молодец Ермолка умыкнул невесту. За нанесённый позор купец бьёт челом о наказании Ермолки. Отроки подвели к крыльцу ответчика. Взгляд прямой, без боязни, без мольбы.
– Вину свою признаёшь? Всё ли было так, как сказано в челобитной?
– Нет моей вины, боярин. Мы с Марьюшкой давно уговорились, быти ей невестой моей, а не купецкого сына.
– Где твои сведоки?
Ермола показал на стоящего поодаль такого же детинушку, как и он сам.
Свидетель подтвердил, что был на сговоре невесты с Ермолой, и что невеста по своей воле сбежала от сватов.
– Лжа! Лестью увёл дочь! – возмущался купец. Симоныч, нагнувшись к Юрию, шептал:
– Ты, Юрги, никому не задавай вопросов, а только слушай. Я буду творить суд от твоего имени и имени твоего батюшки.
Княжич понимающе кивнул головой. – Где умыкнутая?
Судебный тиун вывел из толпы девицу.
«О, Ермолка, какую девку умыкнул!» – восхищался про себя посадник.
Марьюшка стояла статная, белолицая, глаза – неба синева, коса до пояса. А рядом Ермола, кузнец знатный, потомственный, высок, в плечах сажень, кулаки – молоты.
Марьюшка отвесила земной поклон господам, повернулась, поясно поклонилась толпе.
– Отвечай, девица, по своей ли воле ушла с кузнецом? Не творил ли кузнец насилия?
На лице девицы спокойствие, хотя и понимает, вот она, судьба решается, от её слова теперь зависит вся её жизнь. Купецкого сына Евстафия она и видела всего однажды, когда он приезжал из Ростова с отцом на смотрины к её родителям. С Ермолой же она с детства на забавах, на игрищах. Он часто провожал её до калитки, и любил нежно и трепетно. Семья у Ермолы невелика: отец, мать, да он сам. Были сёстры, да Бог прибрал. Кузня – лучшая в городе. Одно худо – отец прихворнул.
Из толпы до ушей Марьюшки донеслось: «Стыдобато, какая!» Сердце девицы всколыхнулось: не может, не должно людское невежество стоять между ней и её возлюбленным! Не людям судить её любовь, это дело Божье! Марьюшка смело подняла голову и твёрдо молвила:
– По своей воле.
– Ты что же отца соромишь! – вскипел купец. – Али худо тебя поил-кормил? Али взаперти держал? Нешто…
Не желая слушать скулёж отца, протопоп вдруг оборвал его:
– Ты же отец девицы! Почему не держал её в строгости? Как мог допустить, чтоб дщерь не по отчей, а по своей воле ушла с ковачем? Бесовские игрища к сему привели! Пошто пускал в глумилища? Сам забыл веру Христову! Вот теперь и расплачивайся. Коли девица сама ушла к ковачу, так и венчаться им по-христианскому обычаю.
– А купецкому сыну, коли девица глянулась, надо было засылать сватов, а не сидеть, рот разиня. Такой красный товар не залёживается, – поддакнул посадник. – А купца-то и ныне на суде нет.
Скучно Юрию. Взрослые нудно разбираются в своих делах, ищут правду… Неужели ему придётся всю жизнь заниматься этим?
Душа Ермолы ликовала – суд на его стороне.
Но случилось неожиданное. В толпе, за спиной кузнец услышал язвительный шёпот:
– О, Ермолка, какую девку на ходу подковал!
Всем известно: это означало тайное сожительство до венчания. У Ермолы побагровело лицо, глаза налились кровью. Обидели б его – ладно, стерпел бы ради своей ненаглядной. Но он не мог допустить, чтоб его возлюбленную обливали грязью! Он обернулся, схватил обидчика, выволок из толпы, и с размаху приложил кулак на его голову. Обидчик только крякнул и тихо опустился на землю. Всё произошло мгновенно. Сбросив оцепенение, тиун с отроками схватили кузнеца, но Ермола не сопротивлялся. Повалили его на землю, связали руки и поставили на колени перед крыльцом.
Посадник, казалось, огневался до предела:
– Буйство творитшь при княжиче, на дворе тысяцкого! В поруб его! Заковать в железо!
Тиун подошёл к посаднику, что-то долго объяснял. Видно было, как гнев оставлял боярина.
– Отец Амвросий, скажи, ходит ли кузнец в храм?