Страница 48 из 74
– Пошто, юродствуешь, люд честной возмущаешь? Какая тебе от этого корысть? Али тебе любо, когда на конюшне батогами угощают? – Симоныч внимательно разглядывал крамольника: «Постарше меня. Чего он добивается? Обида гложет за погибель отца? С виду не глупый, должен понимать, что ничего изменить нельзя. Пошто и на кого злобствует? Зачем сеет в людях крамолу?» – Пошто у храма богохульничаешь?
Перед отъездом из Переяславля Георгию говорили, что посылают его в дикий край, что ещё много нехристей среди мери и веси, как и в земле вятичей. Помня об этом, посаднику наказывали блюсти княжича от богохульства неверных. Симонычу было нелегко представить размах волнения людей, подстрекаемых волхвами. Может ли такое быть, что б вся Ростовская волость, до Белоозера, была охвачена восстанием? Люди всегда говорят с преувеличениями. Поэтому посаднику было интересно самому увидеть и поговорить с язычником. Там, на Днепре таких днём с огнём не сыщешь, а тут – вот он!
Зеремил стоял, насупившись, всё ещё не веря, что с ним хотят разговаривать. А посадник продолжал:
– Люди повсюду славят Христа и Богородицу. Уже сто лет, как по всей земле Ростовской воссиял крест распятия. В каждом граде воздвигнут храм, где люди познают всепроникающий свет Христовых заповедей, а ты всё цепляешься за ветхое и призываешь людей вернуться во тьму языцкого многобожия. Был бы ты старцем седовласым, можно было бы понять тебя. Старцы прожили свою жизнь, кланяясь идолам, это их судьба, и никто её у них не отымет, но ты же вырос среди христиан.
– На христиан хулу не несу, – осмелел, наконец, Зеремил. – Пусть каждый верует в своего бога.
– О! Наконец-то заговорил. Вот ты волком смотришь на меня, а ведь я с тобой по-человечески говорю, хочу тебя понять.
– Ты – боярин, я же – смердьего племени, о чём нам с тобой говорить, – перебил Зеремил посадника. – Вели, боярин, волочь меня на конюшню, и весь разговор. Ведь всё равно тем и кончится, так чего ж глаголы расточать попусту. Для вас, бояр, сие дело привычное.
– Дерзок ты. Ужель иной жизни не желаешь? Говоришь, сытый голодного не разумеет. Да, я боярин, ты смерд, и каждому – своё, так Богом промыслено. Выпороть тебя за твою крамолу я всегда успею. А сейчас скажи мне, только безо лжи и лести, почему ты думаешь, что боярин и смерд не могут быть в едином помысле, если они живут на одной земле?
– Боярин, ты понуждаешь меня говорить правду, а за правду одна «награда» – плети.
– А бывает ли правда для всех одна? У тебя своя правда, у меня – своя. Как же нам найти единую правду? Ты думаешь, ежели смерда поселить в боярские хоромы, то он станет боярином? Так не бывает. Не может в смердьей душе жить боярский нрав и совесть.
– Это – твоя правда, боярин. Моя же суть в том, что не может один человек быть судией другому – все грешны. Для каждого человека есть только один судия – его бог. У христиан свой бог, у язычников – свои боги. Ты молишься своему богу свободно, а почему я должен быть гоним с моими богами? Разве се есть справедливость? Где же, господа бояре, ваша честь и совесть, о коей вы так много говорите?
– И как же нам найти примирение? Христианство одерживает верх над неверными повсюду, значит, в моей вере есть правда. Многие неверные принимают крещение. Придёт время, и ты тоже увидишь свет Христовых заповедей. А пока молись своим богам, никто тебя за твою веру не гонит. Тебя порют на конюшне не за то, что ты неверный, а за то, что людей возмущаешь.
– Ты, боярин, говоришь, совесть – есть промысел божий. Но в жизни-то всё иначе получается. Люди постоянно враждуют между собой, народ идёт войной на другой народ, христианин на христианина, и сильный всегда угнетает или уничтожает слабого. Что же твой бог так несправедливо сей мир устроил? Где ты сыщешь такой пример, когда сильный усовестился и уступил слабому? Нет, боярин, совесть и власть несовместимы. Сильные ввергают слабых в печаль и отчаяние, значит, правда в силе.
– Не в силе Бог, но в правде! – решил вмешаться в разговор отец Амвросий. – Так значится в Священном Писании.
Симоныч понял: в присутствии попа откровенного разговора с язычником не получится, и решил прекратить спор, с надеждой когда-нибудь ещё раз поговорить с живым осколком веры предков, уходящей в небытие.
– Ладно, Зеремил, иди с миром. Людей не возмущай, и тебя не будут истязать боярские гриди. Но спор с тобой не закончен. Понимаю, обида в тебе живёт за погибель отца. Но то было давно, и не нам судить прошлые времена. Возврата к старому не будет.
– Не ведаешь, боярин, сколько людей с крестом на персях ходят днём в храм, а по ночам молятся своим изначальным богам. Молонья сверкнёт, гром загрохочет, кому смерд молится? Перуну, разумеется. А когда падёж скота бывает, кого умоляет прекратить мор? Велеса, разумеется.
– Двоеверие – есмь двоедушие, хуже всякого зла, – опять встрял Амвросий.
– Знаю, немало ещё двоеверцев среди христианской паствы, – пытался смягчить разговор Симоныч. – Вера не вназвесть приходит к человеку, не у каждого найдёшь благочестие в сердце. Веру не только сердцем, но и разумом принять в душу надо, а это уж каждому, как Господь поможет. Ну да ладно, не моё дело проповеди читать. Не созрел ты, Зеремил, вижу, для принятия в свою душу Бога в триединой ипостаси. Ты хоть и смердьего племени, но зело умён, занятно с тобой поспорить. Может, в другой раз придётся. Ступай с миром.
Зеремил чуть потоптался (как же без наказаниято?) и побрёл с боярского двора впервые не битый, размышляя: «Зело умён посадник, хоть и молод. Ужель ему ростовские вятшие мужи кланяться будут? Впрочем, с его-то разумом нужны ли ему их поклоны? Поговорил боярин со мною, будто душу пощипал, но мою веру из меня не выбить».
Суздаляне рассказывали, будто, где Каменка впадает в Нерль, было когда-то становище святых мучеников князей Бориса и Глеба. Посаднику и княжичу понравилось это место: приволье, как в степях. Только там степное пространство подавляет человека, делает его ничтожным перед природой, а здесь, река и поля будто созданы для человека, и простор, и уют одновременно.
– Что за название такое – Кидекша? – спрашивал Симоныч, но никто толком не мог ответить, всяк посвоему истолковывал. «Видно, так назвали люди, потому, что становище покинутое, не успел князь Борис возвести здесь такой же погост, как на Клязьме», – домысливался Симоныч.
Захотелось посмотреть повнимательней это легендарное место. Облюбовали однажды лужок возле устья Каменки, и отроки раскинули шатёр.