Корона Джасада

— Феликс — избалованный ребенок, — возразил Фахим. — Масштаб полноценного союза выше его понимания. Мы не можем полагаться на поддержку нерешительного правителя, который держит власть как младенец погремушку. Благодаря Заявлению Мадейн у нас уже есть доступ в Омал и остальные королевства. Пока солдаты не переходят рамки, у нас есть официальное право искать джасадскую Королеву так, как мы посчитаем нужным.

— У нас даже солдат лишних нет, — подал голос Байум, выдвигая третье — и самое раздражающее — течение мысли.

Годы практики позволяли Арину сохранять лицо непроницаемым. Предложение Байума на первый взгляд казалось простым: вернуть обязательный призыв по всему Низалу, включая нижние деревни, и убрать средние ступени подготовки, чтобы солдаты выпускались быстрее.

Топорно, лениво и шито белыми нитками. Как и любая другая идея, выползавшая из Баюма.

По законам Низала Арин не мог без веской причины уволить назначенного предшественником члена Совета. Это правило позволяло советникам честно высказываться по спорным вопросам, не боясь потерять место и не тратя время на лесть новому Командору. В обычных обстоятельствах Арин счел бы этот закон полезным. Но поскольку тот гарантировал постоянное присутствие Байума в зале заседаний, Арин его ненавидел.

Фахим кашлянул. Будучи новичком в своей роли, он еще не совсем освоился среди коллег.

— Мы не можем рисковать. Что произойдет, если весть о существовании Наследницы Джасада разлетится повсюду?

Байум застонал. Желтовато-коричневые волосы облепляли его голову, напоминая очищенный банан, — такие же скользкие, как и его вечно бегающие глаза и слишком угодливая улыбка.

— Повторяю в сотый раз: новости все равно разойдутся. Не сегодня, так завтра, послезавтра или через день. Ураби не для того рисковали шеями, прорываясь в Цитадель ради её похищения, чтобы потом запереть в чулане и дать её потенциалу пропасть зря.

— Мы до сих пор не знаем, было ли это похищением. Скорее всего, она сама провела их на территорию Цитадели перед третьим испытанием и дала сигнал к атаке во время бала, — вмешалась Сама. Она свято верила, что Победительница и Ураби все время действовали сообща.

Пальцы Арина инстинктивно сжались, и лишь перчатки спасли ногти от того, чтобы содрать их о деревянную поверхность стола.

Сама не впервые делилась своей теорией. Собственно, она была далеко не первой, кто допускал мысль, что Ураби и Наследница сговаривались на протяжении всей Алкаллы.

Наследница Джасада лгала ему с самого начала. Было бы вполне логично, если бы она лгала не только о своем имени.

Вот только Арин не видел в этом смысла. Зачем ей проходить через весь кошмар Алкаллы, рискуя жизнью в каждом испытании, если она просто выжидала подходящего момента, чтобы примкнуть к Ураби?

Если бы побег изначально входил в её планы, она бы воспользовалась возможностью, когда он сам предложил ей это.

«Беги. Бери лошадь и убирайся как можно дальше».

«Будь свободна».

Фахим снова кашлянул, возвращая внимание Арина.

— Если мы призовем на службу половину нижних деревень, они узнают о ней гораздо раньше, чем если мы позволим событиям идти своим чередом.

— Да не события тут решают! — Байум всплеснул руками, и обсуждение мгновенно скатилось в балаган.

Арин принялся заново пересчитывать выступы на столе.

Пять лет назад его решение отменить призыв в мирное время для нижних деревень вызвало бурю негодования. Он объяснил это лишь однажды: никто не должен носить мундир Низала или поднимать меч под его знаменем против своей воли.

Байум сделал карьеру на попытках оспорить любое решение, принятое Арином. И появление Наследницы Джасада дало ему идеальный шанс ударить по призывной политике.

Пока Арин оставался Командором Низала, его слово в любых военных вопросах было законом. Никакое яростное размахивание руками со стороны Баюма не могло изменить простого факта: пока Арин жив, пока не передал власть законному наследнику или не признан виновным в государственной измене, войска этого королевства подчиняются ему, и только ему.

Единственным способом сместить действующего Командора было Голосование Нитруса.

Этот юридический механизм ввели в 930 году Эпохи Авалин в ответ на безумства одного особенно маниакального Командора, и за всю историю им воспользовались ровно три раза. Голосование Нитруса позволяло Совету при поддержке Верховного пойти наперекор Командору, чтобы развязать или прекратить войну. Такое голосование означало полную утрату веры в авторитет и здравомыслие правителя.

Голосование Нитруса оставалось пережитком прошлого. Несколько жалких строчек среди тысяч других в своде законов Низала. Арин заставил себя взвесить этот вариант — прокрутить в голове подобный сценарий будущего, — пока не почувствовал, что может со спокойной душой отложить его в сторону.

Справа от него Лайла зевнула, как раз в тот момент, когда встретилась с Арином взглядом. Она густо покраснела и поспешно выпрямилась.

С деланным, почти комичным вниманием она вернулась к спору, явно сгорая от стыда. Не то чтобы Арин винил её за потерю интереса, но Лайла безгранично гордилась своей работой. Большинство людей удивлялись, когда Арин представлял её в качестве межкоролевского эмиссара, ведь всё в её облике излучало искреннее простодушие. Круглое, сердцевидное лицо, широко распахнутые глаза. Золотистые волосы, облаком солнца рассыпавшиеся по плечам, — она намеренно оставляла их распущенными, чтобы иметь возможность скромно заправлять пряди за уши.

Это впечатление мягкости и уязвимости она с поразительным мастерством использовала при самых коварных дворах. Арину потребовалось больше времени, чем обычно, чтобы разгадать её тонкий подход. Она никогда не заявляла о своих правах открыто и не навязывала волю сильным мира сего. Вместо этого Лайла мягко подтачивала чужую решимость — снова и снова, подобно ласковой волне, разрушающей самый стойкий утес. Такой стиль требовал терпения и непоколебимого хладнокровия, которыми Арин искренне восхищался.

Лайла снова бросила на него взгляд, и Арин слишком поздно отвел глаза. Её румянец стал гуще, задевая струны того напряжения, о котором Арин предпочел бы забыть навсегда.