Корона Джасада

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ. ЭССИЯ

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ. ЭССИЯ

Сарих разжал хватку на моей талии, и мои ноги коснулись земли Джасада впервые за одиннадцать лет.

Кто-то из джасадцев плакал. Другие повалились прямо на землю — их выворачивало наизнанку то ли от перемещения с Сарихом, то ли от пережитого облегчения. Море шумно билось о побережье Джануб Айи, пока красная чешуя Сариха сворачивалась внутрь. Волны, накатывая одна на другую, с рокотом разбивались о мои щиколотки.

— Спасибо, — прошептала я. Долг, который я задолжала Сариху, мне никогда не вернуть.

Когда вспомнишь, что потеряла, вернись за мной, — в вибрациях его голоса звучала тоска. — Море стало гораздо пустыннее, чем прежде.

Бурлящая вода сомкнулась над Сарихом. По поверхности прошла последняя рябь, и море снова разгладилось.

Крутой подъем по песчаным холмам, тянущимся от моря Сухна к Джануб Айе, стал настоящим испытанием на прочность для прибывших Ураби. Холмы со всех сторон были испещрены сотнями следов. Тяжело вздохнув, я поплелась к вершине, не обращая внимания на ветер и его колючие поцелуи из летящего песка.

Смахнув песчинки из уголков глаз, я обвела слезящимся взглядом руины самого южного вилайята Джасада.

В отличие от верхних провинций, где богачи скупали гектары земли под многоэтажные родовые поместья, дома в Джануб Айе мало чем отличались от построек в Махаире. Многие из них, похоже, превратились в развалины задолго до войны. Приземистые стены которые были покрыты полосами серого цемента, краска на которых давно стерлась. Грунтовые дороги просели к центру из-за бесчисленного множества проносившихся здесь когда-то коней и теперь напоминали неглубокие канавы. С полуразрушенного балкона, словно приветствуя меня, безвольно свисала бельевая веревка.

Я заметила Майю — она заглядывала в плетеную корзину, привязанную на веревке к балкону третьего этажа заброшенного дома. Такие корзины я видела и в Махаире: покупатели на моем маршруте спускали их с деньгами внутри, а затем поднимали обратно уже с тем, что заказали у Рори.

Странно было видеть, как этот уголок Джасада походил на деревню, которую я годами звала своим домом. Я никогда не бывала южнее Хар-Адвина. Джануб Айя с её крошечным населением всегда казалась мне другим концом света.

Из-за обломков здания, где когда-то, судя по всему, ютилась мясная лавка, показалась лошадь, которую вела под уздцы улыбающаяся Намса. Я принялась отряхивать тунику, лишь бы избежать её испытующего взгляда. После призыва последнего китмира магия полностью поглотила меня. Я не помнила ничего с того момента, как подняла тварь, и до секунды, когда с судорожным вздохом вынырнула на поверхность озера.

Намса кивнула на облака, низко нависшие над вилайятом и тянущие за собой шлейф густого белого тумана.

— Если тебе интересно, то нет, они никогда не рассеиваются. Из-за близости моря и моста Сираук нам везло, если в этих краях выдавалось хотя бы двадцать солнечных дней в году, — сказала Намса, похлопывая по шее пегую кобылу. — Аму Давуд всегда шутил, что если ты вырос в Джануб Айе, то морщины тебе не грозят. Эта влага сохраняет молодость.

Я перебросила ногу через седло и вскочила на кобылу, крепче сжав коленями её подрагивающие бока. Мысли о Давуде в этом месте отозвались незнакомой, режущей болью — словно кто-то расковырял рану, которую я забыла как следует прижечь.

— Его похоронили на вершине холма в Сильсилит Абир, — произнесла я, не глядя на Намсу. — Ты можешь его навестить.

Намса резко обернулась. На её лице отразилось недоверие, сменившееся болезненным шепотом:

— Аму Давуд умер в Омале. А Сильсилит Абир находится в Альб Сафи.

Его похоронят там, где всё еще растет трава.

— Этот холм — самая высокая точка Джасада, где земля ещё зеленеет.

Я пустила лошадь вскачь, оставив Намсу поспешно взбираться в седло. Я не позволю ни ей, ни Давуду, ни чему-либо ещё сокрушить то ледяное спокойствие, которого мне наконец удалось достичь.

Через два дня Нузрет Камель очистит Сираук от тумана, и я подниму крепость. На этот раз мне плевать на последствия — меня уже не будет рядом, чтобы расплачиваться по счетам.

Зажатая между мостом Сираук и морем, Джануб Айя имела лишь два пути въезда: со стороны Эйн-эль-Хасвы справа или через Ахр иль-Убур с севера. Этот крошечный вилайят пал последним в войне исключительно из-за того, насколько тяжело было до него добраться.

— Следы гари образуют странные узоры, — пробормотала Намса.

Я подняла взгляд, осматривая нависшие над нами полуразрушенные здания. Черные полосы копоти въелись в дверные проемы, облизывая внешние стены. У большинства домов крыши провалились внутрь, но сами стены устояли.

— Стекла. Они вылетели наружу. — Я кивнула на перекошенные оконные петли и осколки, глубоко увязшие в грязи под ними. — Жители сами подожгли свои дома изнутри.

Нужно иметь железную волю, чтобы оставить всю прежнюю жизнь полыхать за спиной и уехать в неизвестность. Вопреки своей незавидной репутации в северных провинциях, жители Джануб Айи нашли в себе мужество сделать то, на что не решился ни один другой вилайят, когда стало ясно, что поражение неминуемо. Они сожгли посевы, уничтожили дома и перекрыли воду, оставив остальным королевствам свое последнее послание.

Они ушли в огне и в огне же вернутся.

По общему согласию те из нас, кто пришел из Гибала, решили спать прямо на земле. Кто-то предложил укрыться в одном из пустых амбаров, но встретил лишь недовольный ропот.

— Неправильно это — тревожить чужой дом, — тихо произнесла Мона, девушка с вечно грустными глазами и волосами цвета засахаренного меда. — Не сейчас. Не раньше, чем мы победим.

Светящийся туман затапливал долину, закручивая белые спирали над иссушенными равнинами. Волоски на моей шее встали дыбом, и мне не нужно было оглядываться, чтобы понять: остальные чувствуют то же самое.

Магия.

Словно роса, вспыхивающая на лезвии травы на рассвете, заряженный магией туман опускался на спящих джасадцев.

— Если туман такой плотный даже в милях отсюда, представь, каково сейчас на мосту, — задумчиво произнесла Мона, сильнее кутаясь в плащ у костра. — Я всегда думала, что истории о людях, пытавшихся его пересечь, — просто сказки. Кто вообще пойдет на такую глупость? — Её глаза закрылись. Она глубоко вздохнула. — Язык мой — враг мой.

Я вызвалась посторожить лагерь.

— Тебе нужно отдохнуть, — запротестовала Намса.