Элифанты

Снимок был старый, ещё плёночный, цвета выцвели до грязно-жёлтых и блёкло-голубых оттенков. На нём я. Мне было лет двадцать пять. Не майор, а лейтенантик, только что выпустившийся из академии. Лицо другое. Не заросшее щетиной, не иссечённое морщинами усталости и цинизма. В глазах не безразличие, а какой-то глупый, наивный огонь. Вера в то, что я могу что-то изменить.

И она. Рядом. Прижавшись ко мне плечом.

Катя.

Её светлые волосы были заплетены в одну толстую косу, перекинутую через плечо. Она смеялась, щурясь от солнца, и в уголках её глаз собрались лучики счастья. На ней было простое ситцевое платье, и своей рукой, тонкой и жилистой, она сжимала мою руку так крепко, словно боялась, что я уйду.

Мы стояли на фоне водоёма, на самом деле грязного городского канала, но на снимке это выглядело как идиллия.

Счастье. Глупое, простое, беззаботное.

Кати не стало через полгода после этого снимка. Глупая, нелепая случайность. Пьяный водитель, скользкая дорога. Одна секунда.

Сынок депутата, которого отмазал папаша. Я рвал и метал, требуя справедливости и возмездия, но всё было без толку. А потом этот сопляк просто сдох от передоза.

Я хотел его покарать. Я. Это должен был быть я. А он просто взял и подох. Вместо того, чтобы мучиться, нести наказание, каяться.

Он исчез, а я остался.

Нет, я не пошёл под откос. Я не запил. Я как будто зацементировался. Стал тем, кто я есть. Железной машиной, которая не даёт сбоев. Которая не привязывается, не сочувствует, не сопереживает. Которая живёт в берлоге и ест «Бичпакеты», потому что это просто топливо. Которая презирает таких, как Ермолова, потому что они играют в опасные игры с жизнью, которую сами не ценят.

Я никогда не убирал фотографию. Она была моим напоминанием. Не о любви, нет.

О том, что любая уязвимость будет использована против тебя миром. Что за любым светом придёт тьма.

Я сделал последнюю затяжку, потушил окурок и откинулся на подушку, закрыв глаза. Но даже сквозь веки я видел Катю – улыбающуюся, полную жизни, на фоне той самой, давно не существующей речки.

Самое страшное наказание, которое я мог придумать себе, чтобы хоть что-то чувствовать. Расковыривать каждый день эту рану, чтобы убеждаться, что я всё ещё жив.