Мажор

— Ну до каторги всё-таки редко, — бледно улыбнулась мама, — но да, как-то так.

— А самому креститься в православие особого смысла нет, — пытаюсь реконструировать логику, — если только потенциальный крёстный очень уж высоко сидит, и обещает карьеру. С православием сразу куча проблем, тут ещё и церковный суд… или не суд, но законы? А, неважно… суть ясна.

— И крестившись в православие, можно потерять поддержку земляков и протестантской общины вообще, — добавила мама, — Но это так… Ты не думай, там больших карьер не было, максимум, кажется, товарищ губернатора в начале девятнадцатого века. Да и то другая ветвь, не твой предок.

— Ага… — сосредоточенно кивнул я, — но мама дедушки Миши русская, да?

— Ну это уже после Революции было, — развела руками мама, — и второй брак. А первый…

Первый брак прадедушки оказался каноническим, протестантским, и у дедушки есть старший сводный брат…

…и вот с ним всё сложно.

Здесь разом — и личная вражда братьев, и участие его в Белом Движении, и эмиграция, сильно не сразу, но с политической активностью, и…

…это особо не перебило даже то, что он вполне активно участвовал в Сопротивлении и был расстрелян. Во Франции даже улицу в одном из провинциальных городов в его честь назвали, не самую большую.

— Михаил Алексеевич совсем ещё ребёнком был, — глуховато рассказывает мама, — когда его отца арестовали. Ну, классика тех лет: военспец, троцкистский заговор… не маленький, сам всё понимаешь. Работу на все разведки разом прилепили, не говоря уж про связи с Белой Эмиграцией.

— Понимаю, — еле слышно отозвался я, забравшись в кресло с ногами и обхватив себя руками, забыв о давно остывшем кофе.

— А его… его заставили от отца отречься, — вздохнула мама, — ребёнок, ну что там… Потом его усыновил друг отца…

Она назвала фамилию, и я аж воздухом поперхнулся. Нет, не из первого эшелона, но и не совсем уж неизвестный. Еврей…

…и БУНДовец в прошлом.

Через пару лет арестовали и его…

…и снова — отречение. Сколько тогда деду было? Лет десять? Одиннадцать? Нет, не могу осуждать… никак! Если на ребёнка давить… а я не сомневаюсь, что давили.

— Ну а потом беспризорником был, — развела руками мама, — детдом и новая фамилия, вот так вот.

— Вот так вот, — повторил я, пытаясь собраться с мыслями. Например… а что там по усыновлению? Это дедушка после этого кто? Шведский дворянин или еврей, имеющий право на репатриацию в Израиль⁈

Вот уж неожиданно, мягко говоря! И не сказать, что второй вариант меня как-то обрадовал. Как говорится, я не националист, у меня даже друзья-евреи есть…

— Ладно, — встряхнулся я, отпивая давно остывший кофе, — переварю со временем. Не то чтобы совсем шок… честно говоря, думал, будет… хм, интересней. А что там по твоей линии? Всё также сложно?

— Попроще, — едва заметно улыбнулась мама, — Белоруссия… ну, мы вообще-то литвины, строго говоря, окатоличенная шляхта.

— Со всех сторон обложили, — пробормотал я. Нет, гипотетическое дворянство, оно конечно интересно…

…но не особо.

Альтэр Эго по молодости страдал, искал корни, надеялся непонятно на что. А потом насмотрелся, как в новой России вчерашние разбогатевшие таксисты и продавщицы искали у себя дворянские корни, и что характерно, находили! А чего бы не найти-то, с деньгами? Ну и купить можно… и в дворянское собрание потом, с такими же аристократами по двоюродному кучеру.

Во Франции же он столкнулся с тем, что титулованный аристократ может работать просто инженером или даже токарем. Если у тебя нет денег, то кому интересны твои предки⁈ Важнее не титул, а хорошая школа, желательно частная, знакомства родителей и твои лично. А титул или собственно дворянство так… щепотка приправы в блюде.

В общем, есть дворянство, и есть… и с учётом усыновления дедушки еврейской семьёй…

…а есть ли⁈

— Да, что там по деду Яну? — спросил я, видя, что мама не торопится продолжать.

— Обычная мелкая шляхта, — вздохнула она, — сам знаешь, в Речи Посполитой таких было чуть не двадцать процентов, некоторые сами землю пахали, только что с саблей на боку, вот и мы из таких, даром что герб есть. Да и сомнительное шляхество, грамоты утеряны, только свидетельства соседей и родственников. В Российской Империи, во всяком случае, его не признали, но это уже политика тех лет. А мама… бабушка твоя, полячка, из краковских мещан, на четверть венгерка.

Киваю, про бабушку я хорошо знаю, не новость. Да и так… у меня среди одноклассников хватает примерно таких же. Фельдман, например, может репатриироваться не только в Израиль, но в Германию, у него родня очень своеобразно перетасовалась, и все сложные, с заковыристой биографией. А Лена, моя фигуристая поклонница, имеет грузинские корни, и чуть ли даже не княжеские, что несколько сомнительно, но окей…

— Но всё-таки, что с дедом Яном не так? — переспросил я.

— Армия Крайова, а не Армия Людова, — бледно улыбнулась мама.

— А… — я чуть завис. Армия Крайова, это, соответственно, Лондон… А Людова — Москва. Да уж, этого вполне достаточно, чтобы после войны поиметь неприятностей.

— Сидел? — уточнил я.

— Два раза, — усмехнулась мама, — Полтора года и полгода, а потом реабилитация, после пятьдесят шестого, за отсутствие состава преступления.

— Ну… — протянул я, — собственно, всё оказалось не так страшно, как я себе нафантазировал. Нормальная, в общем, семейная история, в Союзе, если покопаться плюс-минус такие есть как минимум у каждого четвёртого, а скорее больше. У кого-то белый казачий атаман в предках, в кого-то дедушка чекист… и неизвестно ещё, что хуже. А раскулаченных и сосланных если считать, так почти у каждого найдётся.

— Ну и слава Богу, — подытожила мама, — я уж боялась, ты переживать будешь. Только о «Что хуже» ты, пожалуйста, не рассуждай лишний раз.

— Погоди, — спохватился я, — это что же… мы с тобой католики, что ли? А-а… ну точно! Просто я тогда конфирмацию всерьёз не воспринял, маленький ещё был. Сколько мне было, восемь?

— Восемь, — подтвердила мама, — Бабушка тогда тебя очень просила, для неё это важно. Сам вспомни, ты тогда летом от неё приехал, сам ко мне подошёл.

— А, ну да… как же, вспоминаю, — усмехнулся я, — просто тогда это, ну… как посвящение в индейцы воспринял, что ли. Но ведь и молитвы, кстати, все помню! На латыни! Надо же… перед глазами же, и не то чтобы совсем забыл, а просто как-то внимания не придавал. Обалдеть…

— Ладно, — я встал с кресла, забрав чашку, — пойду к себе, переваривать.