Страница 66 из 80
Глава 22. Кровавые плоды проклятой яблони
– Самое старое дерево, – шепотом повторила Вальпургия Карловна и сразу закашлялась.
Тома до боли сцепила пальцы и лихорадочно осмотрелась. Да в этом дурацком парке тысяча деревьев! И какое из них самое старое? И вообще, при чем здесь какая-то древняя коряга?!
– Это должно быть особое дерево, – хрипло произнесла тетя Валя, хлопая себя по груди. – Скорее всего, там Горина и проводила свои обряды. И саму ее, возможно, под ним закопали. По крайней мере, какую-то часть.
– Ну и где его искать?! – сорвалась на крик Тома. – Пока мы тут топчемся, Горина Рому на куски разорвет!
– Это да. – Старушка поскребла подбородок, потом щелкнула пальцами. – Вот что. Раз это дерево особенное, оно, скорее всего, где-то тут, рядом с домом. Горина наверняка любила смотреть на него из окна. Полюбоваться плодами своих трудов неправедных. Маньяки часто так делают.
– Да тут их десятки! – выкрикнула Тома, разведя руками. Потом вдруг девушка вспомнила старую, дряхлую, насквозь гнилую яблоню, на которую она как-то вязала ленточку.
Так, где там эта деревяшка? Точно. Тома молча обогнула бабулю и направилась вдоль старой стены, рассекая густую крапиву, как ледокол арктические толщи.
В этот момент парк снова озарился лунным светом, как будто подтверждая правильность Тамариной мысли. Девушка прибавила шагу и вскоре добралась до старой, покосившейся яблони, росшей метрах в двадцати от бывшего крыльца дома Гориной.
В прошлый раз, когда Тома вязала на старый сухой ствол красно-белую ленту, дерево представляло собой жалкое зрелище – слоящаяся кора была покрыта многолетними лишайниками и паутиной, обломанные ветки отваливались, от гниющих корней исходила болотная вонь.
Теперь яблоня выглядела лучше – уже стала похожа на обычное садовое дерево с листьями и мелкими плодами. Только вот какой ценой.
Тома почти побежала и наконец вывалилась из травяных зарослей прямо к дереву. У корней что-то белело, и Тамара чуть не зарыдала от облегчения. Пепельно-бледный Рома сидел, привалившись спиной к стволу и свесив голову набок.
Руки были заведены назад, за ствол. Тома упала на колени рядом с Ромой и попыталась его встряхнуть, но ничего не вышло – только голова слабо качнулась из стороны в сторону. Зато ладони мигом намокли.
Одежда парня была пропитана кровью, стекающей под корни яблони. Кровь капала с мокрых краев футболки и даже из распоротых джинсов. Земля была черной и влажной, дерево наливалось силой, стремительно покидающей Ромино тело. Его кожа истончилась, став похожей на марлю, из-под нее выступали еще слабо пульсирующие темные вены.
– Ты забрала моего возлюбленного, я взяла твоего, – донесся из-за дерева тонкий голос.
Тома подняла взгляд и увидела Аду, которая, щерясь, обнимала ствол бледной рукой.
– Убью, – беззвучно проговорила Тома и вскочила.
Она обежала дерево и лицом к лицу столкнулась с мертвой девушкой Влада. Сжав в руке лунный камень, Тамара полоснула им по рельефной скуле Ады, ее гордости, которую она демонстрировала на всех фотографиях. Под пальцами что-то треснуло, Ада покачнулась и попятилась, но быстро выпрямилась, чтобы получить пинок в упругий живот. Девушка Влада согнулась и, кажется, зарыдала. Когда она подняла бледное лицо, оказалось, что ее рот исказила кровавая ухмылка.
– Деточка, что мертво, умереть не может.
– Вот и славно, – выплюнула Тамара. – Вечно будешь гнить заживо.
Тома с разбегу сбила Аду с ног, села сверху и ударила по лицу. За бесконечные истерики. Еще удар. За то, что манипулировала Владом. За то, что обманула его и предала. За то, что снова увела. И за Ульянкин шрам. И за Рому.
В яростном черно-кровавом мареве вдруг проступило полупрозрачное видение с умирающим Ромой, привязанным к яблоне. Тома медленно вдохнула и выдохнула, потом наклонилась к окровавленному лицу Ады и прошептала:
– Это полнолуние, а не безлуние, деточка. Жди здесь, я скоро.
Добить бы тварь, да Рому, может, еще можно спасти. Тома слезла с тела Ады и повернулась к яблоне. Руки парня действительно были завязаны за стволом, причем той самой красно-белой лентой, которой Тома помечала растения под вырубку.
Проклиная себя, дурацкую бессмысленную работу и Яру, Тома подскочила к дереву и снова упала на колени. Наверное, Ада после смерти стала еще более криворукой, чем при жизни, – узел был завязан так слабо, что Тома справилась с ним в два счета.
Руки парня так и остались одеревеневшими и заведенными назад. Тогда Тома на коленях обошла яблоню, взяла Рому за плечи и попыталась наклонить. Что-то мешало, пришлось навалиться посильнее.
Рома, кажется, застонал, коротко дернулся и упал на бок под крик Вальпургии Карловны: «Стой!»
Из ствола, к которому привалился парень, торчал обломок ветки, похожий на кол. Его конец был в крови, а на футболке Ромы расплывалось багровое пятно.
Рома, холодный и будто каменный, тяжело повалился на руки Томы. Девушка перестала дышать. Как в тумане, она увидела Аду, снова целую и улыбающуюся, хихикающую и машущую ручкой. Потом утопленница со смачным хрустом откусила от яблока, и по ее щекам и подбородку потекли темные кровавые струи.
Голова Тамары вдруг дернулась, все поплыло. Но рябь вокруг быстро прошла. Хорошо, что вместо Ады Тома увидела стоящую рядом тетю Валю.
– Отпустило? – заботливо спросила бабуля.
Руки Томы ослабли, и она почувствовала на них холодный груз. Рома, согнувшись, уперся лбом в землю, а острым плечом – в колени Тамары. Девушка попыталась развернуть его и положить нормально, но он уже успел окаменеть.
Так что Томе оставалось лишь беззвучно плакать, окровавленными руками поглаживая мраморное лицо Ромы.
– На, возьми, – произнес голос Вальпургии Карловны.
Тамара обернулась и кое-как сфокусировала взгляд на ладони старушки, в которой лежало небольшое красное яблоко. Смысл до застывшего разума не доходил.
– Яблоко с этого дерева, – тихо произнесла тетя Валя. – Обрядовое.
– Как у Гориной? – наконец сообразила Тома.
– Ну да, – будто бы нерешительно произнесла бабуля.
– Вы в своем уме?
– Это же Ромкина жизнь в этом яблоке. Вдруг поможет, – слабо проговорила Вальпургия Карловна. – По-другому не выйдет, ни одна скорая помощь его уже не спасет.
Тома снова взглянула на белое каменное лицо Ромы, перемазанное кровью. Его собственной. И его собственная жизнь в этом проклятом яблоке. Проклятый сад, проклятая тварь Горина!