Яма

За столиками перестали жевать. Повернули головы к певцу. Его голос наполнял весь сад. Остановились и официанты и тоже слушали. Параскив поднял глаза от тарелки. На губах у Дидины белел тонкий слой пивной пены. Она облизывалась, щурясь. Хороша была! Как у дикой кобылицы, каждая жилка играла под кожей! Он весь задрожал. Дидина почувствовала, но притворилась, что рассматривает вилку. Лишь старик понял. Цыганка, улыбаясь, чуть-чуть повернулась к Параскиву. От этого у обоих кругом пошла голова. Смекнул парень, что не долго ему ждать. И стал неудержимо весел, начал опрокидывать стакан за стаканом. Хмельная была эта радость!

Кончилась песня. Кругом захлопали. Скрипки снова сладостно затянули, и певец за ними:

Взяли, эх, меня в солдаты,

Я убег.

В том милашка виновата,

Видит бог!

— Так! — оживились жулики.

Официанты несли и несли подносы, еды прибывало. От вина запотели высокие прозрачные бокалы. Оно было цвета спелой сливы. И так здорово было жить и гулять на воле!

Когда разомлели, Георге стал вспоминать. Бозонча спрашивал:

— Били?

— Вдосталь.

Смеялся Хозяин.

— Значит, и Параскив вкусил науки?

Оборвыш чуть не плакал.

— Углями нас жгли…

— Ну?

— Молотили мокрой веревкой…

У воров озноб шел по коже, каждый натерпелся в свое время, знали почерк полиции.

— Кто с вами сидел?

— Хороший народ. Был там Гатиту, Арсене, Мула, Византе…

— И что делали?

— А что делать? Отсиживались, в очко играли…

Хозяин задумался. С горечью сказал:

— Эх, забирают по одному, изводят воровское племя! Кто теперь взломает сейф, кто поведет подкоп?

И жадно выпил стакан вина, видно обеспокоенный и своей судьбой. Поглядел на цыганку. Лишь бы ее никто у него не отнял, не посадил в тюрьму, насмерть драться за нее был готов…

Он подозвал к столу музыкантов, чтоб играли ему «на ушко». Опьянел. Завайдок запел:

Деньги? Кто придумал их?

Я б их проклял, мамочка.

Только кто с деньгами, ох,

Кто с деньгами, мамочка,

Припеваючи живет

И не ведает забот,

Мамочка!

Санду наполнил стаканы, поднес музыкантам:

— Выпейте за нас, ведь загнемся не сегодня-завтра…

Музыканты выпили и вновь ударили по струнам.

Нику Шкура и Параскив глядели на шансонеток. На сцену вышли пять голоногих девиц и стали выламываться под звуки пианино. Торгаши таяли, глядя на них. Девицы выстукивали каблучками по грязным доскам чечетку, приседали, вертели бедрами и строили глазки посетителям. Те бросали на сцену монеты и подмигивали девицам.

Вокруг ламп вилась мошкара. Осенняя прохлада спустилась на красный плющ и олеандры у входа.

— Какую возьмешь, Нику? — спросил Санду.

— Ту, справа, с родинкой на колене.

— Черт возьми этих шлюх! Мне тоже охота…

Они встали и, покачиваясь, подошли к сцене. Шансонетки заплясали бойчее, с огоньком и, когда на головы им упал линялый занавес, выпорхнули в сад, к столикам. Ворюги перехватили двух и усадили к себе. Бозонча позволил.

На рассвете, отвалив чаевые официантам, уехали в колясках с музыкантами. Параскив сел рядом с Дидиной, которая держала Хозяина за плечи. Бозонча заснул под мерное покачивание коляски. Молодой вор помалкивал. Только глядел на поблекшее небо и оголенные акации Гривицы.

Лошадиные подковы цокали по мостовой, из соседних колясок доносились пьяные выкрики. Лампы газовых фонарей отбрасывали голубые тени на пустынные тротуары.

Время от времени кучера спрашивали:

— Куда?

— Вперед! — кричал Георге и снова откидывался на спину, попыхивая сигаретой.

— Но-о! — понукали сонных лошадей извозчики.

От утреннего холодка щеки Дидины посинели. Параскив не сводил с нее глаз. Улучив момент, цыганка повернулась к нему и встревоженно спросила, искоса поглядывая на спящего Хозяина:

— Чего ты на меня так уставился?

— Знаешь чего, Дидина, — шепнул ей парень. — Я заберу тебя, жизнью клянусь, а потом накажу…

Небо прояснилось. Стало высоким, стеклянным. Издалека тянуло острым запахом мусора и затхлыми испарениями.

Цыганка улыбнулась:

— Не верю тебе.

Тут бы ее и повалить. Кусать бы ее губы и бить. Тяжелое тело Бозончи шевельнулось. Оба испуганно умолкли. Хозяин, однако, не проснулся.

И уже до конца пути раздавались лишь песни Завайдока, восседавшего на козлах, да цоканье копыт…