Яма

Мучитель схватил железную штуковину, из глотки которой вырывалось белое пламя. Приблизил к лицу вора.

— Лошади!

Огонь обжигал подбородок. Старик молча плакал.

— Лошади!

Комиссар умело обжигал ему губы, щеки, потом перевел огонь на руки, грудь. Точно заживо сдирал с него кожу.

Параскив приоткрыл один глаз и увидел Оборвыша в руках у дежурного. Он орал так, что сотрясались стены. В комнате пахло горелым. Они калечили его. Георге стало невмоготу. Он было открыл рот, чтобы признаться, но встретился с острым, как штык, взглядом напарника. И, впившись зубами в руку дежурного, потерял сознание.

Светало. Сквозь грязное окно виднелось смятое небо. Их потащили в подвал.

Продержали там еще с неделю впроголодь, пока затянутся раны. И опять привели к комиссару. Он, раскорячившись, сидел на стуле и ел виноград — отрывал по ягодке и причмокивал толстыми губами.

— Ну, как дела, ребята? — спросил он, едва они показались в дверях.

Их шатало. Георге подобострастно сдвинул искалеченные ступни и ответил за обоих:

— Живы, как же иначе, здравия желаю!

Шеф ел черные сладкие ягоды.

— Подпишите вот эти показания, и со мной у вас все дела…

— Какие показания? — удивился Параскив.

Шеф тихо посмеивался.

— Что вам ничего не известно об украденных лошадях и что я вел дознание по-человечески. Не доказано, значит.

Он положил перед ними две бумажки.

Оборвыш обрадовался:

— Все, нас отпускают, подписывай…

И они подписали.

— Мы свободны, господин шеф? — спросил старик.

Комиссар перечитал бумаги и что-то пробормотал.

— Сначала подметете здесь и вымоете окна в знак благодарности за приют…

— Здравия желаем! — воскликнули оба вора и с легким сердцем принялись за работу.

Старик напевал и так тер стекла, что они солнцем горели.

— Как вырвусь отсюда, — говорил он, — прямиком на Галаджие, куплю шерстяной костюм и угомонюсь. Хватит с меня…

— Забожись! — подзуживал молодой.

— Клянусь! Сыт по гроб жизни.

Но прошло трое суток, а их все держали в подвале. На четвертый день вечером дверь открылась, и дежурный вызвал их.

— Все, — шепнул Георге, — выскочили!

Но у ворот участка их ждал тюремный фургон префектуры полиции. Это была низенькая черная машина. Старик побледнел.

— Погорели, Параскив! Все сначала.

Два агента полиции подтолкнули их к фургону.

— Отвезут нас в Мититику… — вздохнул молодой вор.

Они втиснулись в машину вместе с полицейскими, которые тут же связали им руки.

Ехали недолго. Машина резко затормозила. Они стукнулись головами о крышу фургона. Вылезли и почувствовали, как затекли ноги. Параскив взглянул на серое здание.

— Отсюда живым не выйдешь! — сказал он.

— Брось, не так страшен черт, как его малюют. Держись, малыш! Лишь бы не выдать Хозяина, он уже кокнул за это троих. Остальное — чепуха, погуляем еще по свету! Все арестанты проходят через Мититику, а потом их развозят кого куда.

— Молчать! — прикрикнул один из конвоиров и повел их за собой.

Их дубасили днем и ночью, и они признались. Свалили вину на Нику Шкуру, который и так сидел — ему уже все равно. Главное — не подвести тех, кто на свободе. Каталажка была переполнена. Гроза Бухареста: жулики, карманники, взломщики, конокрады, убийцы, насильники, грабители с большой дороги — все эти «сливки общества» находились здесь. Сидели прямо на цементном полу. Ждали отправки на каторгу. Договорившись с надзирателями, играли в карты и кости, чтоб убить время.

Увидев Георге, они обрадовались. Почти все знали его. Многих он обучил воровскому ремеслу. Теперь ученики стали главарями банд, с мокрыми делами на счету, со сроками, побегами, поимками, добавками — лет сто сиди да соль добывай. Старик почувствовал себя среди своих. Представил молодого сообщника, расхвалил его:

— Этот, гаврики, даст вам сто очков вперед! Четыре комиссара ухайдокались, пока накрыли нас. Я не люблю кровь пускать, а для него это — плевое дело! Поглядел я на него и тоже помахал перышком. Двоих уложили. Если бы не он, полицейские изрешетили бы нас.

— Заливаешь, Георге, — засмеялся кто-то в глубине подвала.

Сбились в кучу. Вор на воре. Кто стар, кто молод, некоторые так разодеты, что и не заподозришь ни в чем — господа, да и только, другие в дранье — мелкие воришки, попавшие в кутузку за курчонка.

Оборвыш называл многих по имени, препирался накоротке — свои, чего там! Вместе не раз сиживали. Молодой присматривался. Подслеповато светила продолговатая лампочка с закопченного потолка подвала.

Новичку доводилось и раньше слышать об Арсене, зарезавшем родную мать, и о Манте, орудовавшем на Оборе, о Муле-медвежатнике, о Гатиту, шулере из Раховы, об Ила-Плике, Византе и других.

А старик все говорил и говорил:

— Знаете, кто заткнет за пояс самого Хозяина, кто научит и вас, что такое дело и приварок? Вот этот, мой ученик, клячи вы эдакие!

И с гордостью тыкал пальцем в Параскива.

За то время, что они пробыли в подвале префектуры, молодой еще кое-чему научился. Знатоки поведали ему об инструментах для взлома, об отмычках для любых дверей и о всяких штуковинах, с которыми не расставались даже в каталажке — бог весть как сумели их спрятать и протащить с собой. Для чего? А чтоб были под рукой, чтоб не терять сноровку. Некий Тика Добряк дал ему подержать «лапу» и научил, как ею орудовать. Многое ему предстояло узнать, ведь воровство — дело нешуточное. И он говорил себе: «Кто не прошел через тюрьму, тот еще молокосос!»

Здесь была школа, тренировались, порой обкрадывали друг друга и, выходя отсюда, становились куда «образованнее», чем прежде. Ни дать ни взять профессора. Тем, кто его учил, парень пришелся по душе: он был старательным, и они подружились — водой не разольешь.

Время от времени кого-нибудь брали на допрос и возвращали оттуда всмятку. О таких заботились, отхаживали, заказывали с «воли» папиросы и еду повкусней — деньги у них водились. Надзиратели брали крупные взятки и на многое смотрели сквозь пальцы. По вечерам в субботу устраивали и пирушки, чтоб не скучать. Не так уж худо за решеткой, если знаешь что к чему. Когда подвертывались желторотые, их воспитывали, заставляли себе служить.