Яма

— Славно же у тебя! И граммофон есть! И айвой пахнет, как в саду Митрополии.

Он был такой высокий, что почти упирался в потолок. От него шел хмельной дух. Снежинки таяли на его коротком теплом тулупе. В пузатом камине потрескивали дрова, слышалось мурлыканье кота, заснувшего на низкой софе.

Так началась их любовь с Синефтой. Девушка пускала Нику ночью к себе в теплую комнату, но не давалась, не верила его горячим речам. Много чего говорил он ей, но она не была дурочкой. Рассказала ему свою жизнь — роман, да и только! Ей было очень трудно, приходилось даже голодать. Она заделалась певицей. Но и тут не полегчало. Натерпелась унижений и издевательств, надоело ей все! Того, что скопилось у нее на сердце, и врагу не пожелаешь. На людях она смеялась, скрывая свои чувства. И если Нику ее любит и хочет ее любви, он должен подождать, чтоб она к нему привыкла.

Тряпкой сделала его Синефта, но уж хороша была, слов нет… Смеялся Георге:

— Вывернула она тебя наизнанку, Нику! Дорого заплатишь!

Он гордо качал головой:

— Ну вот еще!

— Я не слепой, вижу…

— А тебе не снится?

— Если бы!..

— Иди к черту!

— Вот-вот, значит, я прав! Ты что, сам не видишь, какие у нее глаза? Это же хитрая бестия, она тебя вокруг пальца обведет!

Старик говорил правду. Чего только не таскал ей вор! Бусы и кольца, браслеты и побрякушки, но покорить ее не мог, не давалась ему девка — и баста. Он не спускал с нее глаз. По ночам сидел в саду ресторана «Два индюка», где пела Синефта. Пялил на нее глаза. К ней приставали посетители, у которых водились деньги. Она шла к ним. И оставался Нику Шкура с носом. Снова смеялся Георге:

— Ты, дурень, ждешь ее, а она валяется в кровати с теми, у кого тугой кошель!

Верзила опускал голову.

— Говорю тебе, это продувная бабенка! Она вертит тобой как хочет, а ты молча все сносишь!

Но Нику все терпел ради глаз Синефты. И даже защищал ее:

— Что ты знаешь, Оборвыш! Как можешь равнять тех господ со мной! Меня одного она держит у сердца, потому и не дается мне, что уважает!

Старик помирал со смеху:

— Уважает, а? Может, ты ее папочка? А мы и не знали!

Георге грызло одно подозрение. И однажды он приступил к Нику издалека:

— Послушай, Нику, ты, наверное, страдаешь? Маешься?

— Это еще что?

— Все бывает…

— Что бывает?

— У тебя не получается, а?

Вор покраснел до ушей.

— Еще слово, и я тебя прирежу…

Ушел Георге. Не стерпел и Нику. Уселся за столик в «Индюках», огляделся вокруг, подозвал трактирщика. Потребовал вина и распил его с тремя незнакомыми посетителями. Осмелев, крикнул Синефте:

— А ну, голубка, станцуй мне на столе, чтоб знали те, кто покупает тебя, кого ты любишь!

Поняла девка, что тут не до шуток. Подобрала юбки и сплясала на столе.

Под утро вор позвал извозчика и взял бабенку на руки:

— Сегодня твоя свадьба, Синефта! — сказал он.

Она засмеялась. Лицо у нее было свежее и румяное, как утренняя заря. Ветер развевал ее волосы, и на душе у Нику запели скрипки.

Только слишком он упился — заснул по дороге. Проснулся лишь на следующий день без копейки денег, едва не замерзнув в канаве. А его милка пропала, и увидел он ее лишь через месяц, едва узнал — барыня, да и только! — с купцом под руку. Вышла-таки замуж! С ним был Георге. Увидев ее, толкнул парня локтем в бок:

— Нику, вон Синефта, зазноба твоя!

Вгляделся — она!

— Да. Ишь ты, фифа какая!

— Помнишь, как она обобрала тебя и смылась?

— Сейчас я ее догоню.

— Ты что, белены объелся? Стой, не будь дураком! Зачем побежишь?

— Как зачем?

— Ты что, олух, не знаешь, что бабья верность короче воробьиного носа?

— Пусти, я хочу посмотреть ей в глаза, плюнуть в них и сказать: «И долго ты, чертова кукла, продержишь этого дурня?»

Георге улыбался старческим ртом:

— Брось, Нику, плюнь на нее… Пусть себе бесится! Так уж повелось: ты надуешь кого-нибудь, а тебя облапошит тот, от кого и не ждешь. Пойдем выпьем лучше, э-ге-ге, чего я только не повидал за свою жизнь! Ты еще молод. Пока ума наберешься, натерпишься!

В глазах долговязого застыла тоска.

— Не потому тяжко, Оборвыш, что она меня обирала, не потому, что я, болван, таскал ей все, чего хотела. Знаю, баба бежит за тем, кто богаче, но хоть бы поняла она меня! Хоть бы поняла, ясно тебе?

Старику было ясно.