Яма

Кристаке зло взглянул на него. Он не спал ночь и весь кипел от гнева.

— С такими недотепами, как ты, нам, конечно, ничего не дадут…

— Что ты, Кристаке, да я тоже говорю…

— Что говоришь, что? Тебя послушать, так им пятки лизать надо. Тебе-то ничего, ты не женат, а у меня пятеро детишек, мне уже невмоготу. И не один я такой. Погляди вокруг, разве другим легко? Я вот тоже недавно думал: много или мало зарабатываешь — что поделаешь, жизнь такая! Нет, так больше нельзя! Разве ты не понимаешь, они просто издеваются!..

Кондуктор промолчал.

Томительно тянулись часы. К полудню мороз немного ослаб. Делегаты снова пошли в контору. Сначала посоветовались между собой, спросили собравшихся, поддержат ли их, и, услышав в ответ гул одобрения, скрылись за тяжелой дверью.

— Что они там внутри делают? До сих пор не могут ничего решить? — недоумевал кое-кто.

— Плохо ли им в тепле — не то, что нам, на морозе подачки выпрашивать…

Часов с десяти к депо стали съезжаться коляски. Из них вышло несколько господ в дорогих меховых шубах, с тросточками в руках. Это были члены правления Трамвайного общества, те, что прикарманивали деньга рабочих. Некоторые из бастующих с уважением уступали им дорогу, бормоча вполголоса «здравия желаем», но большинство глядело на них с отвращением; раздались шиканье и свист.

Около часу дня толпа потеряла терпение. Кристаке очутился в передних рядах, почти у самой голубой двери. Сзади нарастал ропот. Выглянуло солнце. На двор, покрытый рыхлым снегом, упали бледные тени.

— Пусть господа выйдут и скажут, что нам делать! Домой идти или выводить на линию трамвай? — раздался чей-то голос.

Прозвучали короткие слова команды. Кто-то сказал громко, чтоб слышали все:

— Не бойтесь, братцы! Они послали солдат, чтоб разогнать нас, но мы не сдадимся, пока не добьемся своего!

Делегаты вышли на минутку, чтоб успокоить толпу: хозяева совещаются, просят подождать. Кто-то из стоящих сзади нагнулся, поднял кусок льда и запустил им в стекло входной двери. Послышался сухой треск, и к ногам делегатов посыпались осколки.

— Спокойствие! — закричал Стамате, поднявшись на ступеньки. — Не допускайте провокаций!

— У-у-у! — загудела толпа. — Тащите сюда толстопузых! Пусть говорят с нами!

Новые куски льда полетели в окна управления. Полицейские бросились к толпе, стали теснить передние ряды к середине двора.

— Не поддавайтесь на провокации, братья! — все громче и громче кричал Стамате.

— Кто не прекратит безобразия, будет арестован! — сказал высокий тощий полицейский.

Полицейские агенты подняли резиновые дубинки. Посыпались глухие удары, но выкрики продолжались:

— Пусть выйдут господа!

— Пусть ответят! — требовал и Кристаке, которого разъярили тычки полицейских.

— Посмотрим, какие они, пусть покажутся.

Тяжелый кусок льда упал на крышу конторы. Все посмотрели в ту сторону. Наступила тишина. Бастующих оттолкнули от дверей управления. Мелкие стычки прекратились, и теперь враждующие стороны молча глядели друг на друга. Стрелочники стали задевать полицейских:

— Зря вы сюда приперлись, поснимаем мы с вас ремни!

— Молчать! — огрызался уязвленный сержант полиции.

— Не гавкай! Катись отсюда, истукан безмозглый!

— Сейчас я тебя арестую за оскорбление полиции!

— Что вам здесь надо, в нашем дворе? — спросил и Кристаке.

Около четырех делегаты наконец вышли, передали распоряжение — всем разойтись по домам и спокойно ждать указаний комитета, когда явиться на работу. Хозяева грозят мобилизовать в армию тех, кто на следующий день не приступит к своим обязанностям.

Низенький невзрачный чиновник в твердом воротничке и при зеленом блестящем галстуке пытался что-то говорить с балкона. В толпе улюлюкали и кричали:

— Не выйдем на работу, пусть хоть вешают!

— Отдадут приказ о мобилизации, и как миленькие пойдете, — угрожал плюгавый.

— Сам пойдешь, тебе только трамваи и толкать!

Полицейские снова вынули резиновые дубинки. Толпа стала расходиться.

— Ясно, завтра никто не выходит!..

Усталый, замерзший Стамате призывал рабочих охрипшим голосом:

— Будьте солидарны! Мы вас известим через доверенных лиц. Комитет остается здесь, во дворе депо, мы не сойдем с места, пока не удовлетворят наших требований. Рабочие с табачной фабрики обещали нас поддержать!

— По домам, товарищи! Отдыхайте, как баре, а жалованье нам пусть платит государство.

Кристаке в недоумении стоял посреди двора. Он был недоволен. Если б все шло как надо, не следовало бы отсюда уходить, не следовало бы выпускать чиновников…

Он подошел к Стамате и спросил:

— Ну, и это все?

Тот улыбнулся:

— Как все? Иди домой. Хотя нет, не домой, есть у тебя родственники поближе к городу?

— Есть. Двоюродная сестра, шурин…

— Проведи у них хоть несколько ночей. Тебя будут искать. Не попадайся им. Пусть сами водят трамваи! Нас, видно, потащат в полицейский участок, но с нами не так-то легко сладить…

Кристаке Куцу, теребя усы, спросил:

— Значит, нас мобилизуют, как солдат?

— Так было и на железной дороге…

— Хорошо, тогда попрячемся…

Одно только беспокоило Кристаке. За всю свою жизнь он и дня не сидел без работы. Не мог оставаться без дела и теперь. Лодырем никогда не был. А нынче — на тебе! — сиди сложа руки.

— Если понадоблюсь, посылайте за мной, — сказал он.

— Позовем, не беспокойся. Деньги у тебя есть?

— Маловато…

— Счастье еще, что твоя жена на работе, продержитесь как-нибудь, а вот моя вторую неделю в больнице…

— Что же ты будешь делать?

— За меня не беспокойся, я не остановлюсь, пока не выбью из них душу. Комитет не выйдет из депо…

Кристаке пожал ему руку и, проходя в ворота, услышал ржание в конюшне. И лошади маялись без дела.

Полицейские строились, на тротуарах стояли солдаты с ружьями, приставленными к ноге. Они постукивали каблуками по застывшему тротуару, чтобы согреться. «Тоже несчастный народ!» — подумал Кристаке, ускоряя шаг.

В ту же ночь жандармские патрули нагрянули на бухарестские окраины. Дирекция Трамвайного общества снабдила их списками и адресами рабочих, но солдатам удалось собрать к утру не более двадцати человек, да и те отказались выводить вагоны на линию.

На «Пиротехнике» и табачной фабрике рабочие забастовали на несколько часов. Отряды полицейских прочесывали город.