Яма

— Не бойся, — ободрила Лину старуха. — Стере неплохой человек. Вот увидишь. Аль тоскуешь по тому, по другому?

Лина молчала.

— Что поделаешь? Будто другие женщины не страдали? Послушаешься сердца — далеко заведет. Думаешь, мне Григоре сразу приглянулся? Что глядишь, страшна я? От работы стала такой. Эх, какой я была — пальчики оближешь! Не сразу к Григоре привыкла… Только бы твой за дом держался, делом занимался, не гулял, не волочился за каждой юбкой. Вот когда худо! Как-то летом случилось такое с моим муженьком. Присушила одна его там, за Грантом. Я гляжу, его словно подменили. «Да что это с тобой, Григоре?» — спрашиваю. Молчит. Только ругается сквозь зубы. Потом уж я пронюхала. «Так вот где у тебя болячка! — сказала я себе. — Ну, погоди. Я тебя вылечу!» Присосалась к нему, стала по пятам за ним ходить. Он меня кулаками снопит, я гну свое! И вернула домой. Чего я только не делала, да вот, погляди, он со мной, вдвоем мы и старость встретили.

Лина вроде слушала. Аглая села на стул.

— Господина Стере я знаю с того дня, как он здесь объявился. Перво-наперво к нам пришел. В Куцариду-то он с пустыми руками прибыл. Все трудом нажил. Видит бог, в достатке скоро заживешь. Слышь-ка, не гляди, что место тут пустынное. Пройдет годик-другой — разрастется магала. Примария вовсю продает земельные участки…

Аглая встала и нашарила рукой на полке бутылку сливовой водки. Принесла три чашечки.

— Выпьем! Напиток добрый, душу веселит…

И хлоп чашечку! Теща и Лина не шевельнулись.

Со двора слышались голоса мусорщиков. Пахло свежей травой. В запыленные окна било косое солнце. Языкастая Аглая не умолкала. Лина устало смотрела на Аглаю, на ее худое землистое лицо, иссушенное ветрами. Совсем старуха, если бы не черные живые глаза, которыми она так и зыркала из-под густых крутых бровей. Губы трубочкой, рот никак не закрывался. Когда Аглая смеялась, обнажались редкие зубы, и она их прикрывала концами шали. Из-под небрежно повязанного платка выбивались седые пряди волос. Аглая торопливо поправляла их и похлопывала костлявыми руками по коленкам, обтянутым широкой черной юбкой в сборку.

— Ты его приголубь, — поучала она Лину. — Диковат он, а ты, любочка моя, как я погляжу, тихоня. Скаредничать станет, ты его направь к еде повкусней, к рубашке получше приучи. Не больно-то он к этому привык. Жизнь не баловала его. Хлебушек божий, ох, вкусен. Поживешь — увидишь, кого в мужья себе взяла.

Аглая подлила себе водки и, полузакрыв глаза, выпила с наслаждением, утерла рот концом шали. Потянулась к бутылке и мать, а потом и Лина пригубила. До вечера перебрали весь мир по косточкам. Аглая учила Лину, что делать после того, что было, — разные там бабьи дела.

Стере все еще гулял — пировал с Григоре да с мусорщиками. Женщины допили бутылку, речь их стала сбивчивой и громкой. Они вновь принялись за еду. В комнатах посветлело. Хотели было позвать корчмаря, но Аглая предостерегла:

— Мужика не трожь, когда он гуляет. Знаю по своему. Он звереет, если суюсь, когда он со стаканом в обнимку.

Небо стало медно-багровым. Пахло горелым мусором. Григоре разложил маленький костер во дворе. Языки пламени попыхивали, рассыпая искры.

Послышались шаги.

— Ну, мне пора, — сказала Аглая.

Стере вошел, насвистывая. Прикрыл за собой дверь. Женщин обдало запахом цуйки. Муж держался прямо. Подсел к Лине. Теща поднялась и сказала, что и ей пора. Корчмарь просил ее остаться поужинать, но та отказалась. Она поцеловала Лину и долго прижимала к груди, орошая ей слезами лицо.

— Будь умницей, доченька. Не перечь мужу. Завтра придем с отцом проведать тебя, не тужи.

Зять проводил ее через пустырь почти до самого дома, оберегая от собак.

Когда Стере вернулся, жена ждала его с накрытым столом. Поужинали молча. Кончили есть, муж спросил:

— Хочешь спать?

— Нет, здесь душно, я выйду во двор.

Стере насупился. Жена прошла мимо, зашуршав платьем. Стере разулся. Принес таз, налил воды, ополоснул ноги и, вздыхая, с удовольствием размял пальцы. Туфли жали, от холодной воды полегчало. За окнами раздавался голос Григоре.

На душе было хорошо. Стере думал про свою жизнь в Куцариде, считал деньги, подаренные гостями. Тысячи клал к тысячам, металлические сотни — в полотняный мешочек, который стянул тесемкой и положил под подушку. Потом задул лампу и с замиранием сердца стал ждать жену, боясь, что она не придет. Вдруг ему почудилось, что Лина ушла к родителям. Стере выглянул во двор.

Она сидела, опершись локтями о доски, и смотрела на небо. С лаем пробежала свора собак. Лина долго слушала лай, уходящий в соседнюю магалу. Земля слабо мерцала в ночном свете. На краю ямы белела длинная извилистая полоса. Лина плакала беззвучно и горько, как одинокий человек, потерявший родных и близких, покинутый всеми навсегда. Когда слезы высохли, она вошла в дом, оставив дверь настежь.

Во дворе пронзительно стрекотали кузнечики.

Лина устало опустилась на край постели. Стере почувствовал ее руку на простыне. Он молчал, сдерживая дыхание, словно его тут и не было…

Перевод К. Ковальджи.